Энциклопедия
Здесь Вы сможете найти самое интересное описание и некоторые цены на продукцию

Баратынский Евгений Абрамович 19 февраля 1800 года — 29 июня 1844 года 07/03/2017

Баратынский Евгений Абрамович 19 февраля 1800 года - 29 июня 1844 года
Баратынский Евгений Абрамович 19 февраля 1800 года - 29 июня 1844 года

Баратынский Евгений Абрамович
19 февраля 1800 года — 29 июня 1844 года

Зачем с безумным ожиданьем
К тебе прислушиваюсь я
Зачем трепещет грудь моя
Каким-то вещим трепетаньем
Как очарованный стою
Над дымной бездною твоею
И, мнится, сердцем разумею
Речь безглагольную твою.
Шуми, шуми с крутой вершины,
Не умолкай, поток седой!
Соединяй протяжный вой
С протяжным отзывом долины!

Е.А. Баратынский родился 19 февраля 1800 года в имении Мара Кирсановского уезда Тамбовской губернии.
Отец, генерал-адъютант, умер, когда мальчику исполнилось десять лет. Воспитывался матерью и «дядькой-итальянцем» Джачинто Боргезе. В декабре 1812 года, окончив частный пансион в Петербурге, поступил в Пажеский корпус — одно из привилегированных военно-учебных заведений того времени. Больше всего любил авантюрные и приключенческие книги. «Глориозо Ринальди-Ринальдини и в особенности Шиллеров Карл Моор разгорячали мое воображение. Разбойничья жизнь казалась для меня завиднейшею в свете, и, природно беспокойный и предприимчивый, я задумал составить общество мстителей, имевшее целью сколько возможно мучить наших начальников».
Шалости малолетних «мстителей», как того и следовало ожидать, не привели к добру. В феврале 1816 года сын камергера Приклонского передал Баратынскому и еще одному своему приятелю ключ, подобранный к отцовскому бюро, откуда мальчики вынули черепаховую табакерку и 500 рублей. Деньги были быстро прокатаны на извозчике и проедены на пирожках и пирожных, затем дело вскрылось. По личному распоряжению царя за «негодное поведение» Баратынский был изгнан из корпуса со строжайшим запрещением поступать на любую службу, кроме военной, да и то рядовым. «Этот случай принадлежит к тем случаям моей жизни, — писал поэт в 1823 году Жуковскому, — на которых я мог бы основать систему предопределения… Я сто раз готов был лишить себя жизни… Здоровье мое не выдержало сих душевных движений я впал в жестокую нервическую горячку, и едва успели призвать меня к жизни…»
Почти три года Баратынский безвыездно провел в имении своего дяди — в селе Подвойском Смоленской губернии, надеясь на высочайшее прощение, но прощения не последовало. В 1818 году Баратынский вернулся в Петербург. Дельвиг ввел его в круг столичных литераторов, познакомил с Пушкиным, стихи поэта начали появляться в журналах, однако осенью того же года Баратынский вынужден был все же поступить на военную службу — рядовым в лейб-гвардии Егерский полк. «Не служба моя, к которой я привык, меня угнетает, — писал он уже из полка одному из друзей. — Меня мучит противоречие моего положения. Я не принадлежу ни к какому сословию, хотя имею какое-то звание. Ничьи надежды, ничьи наслаждения мне не приличны».
В 1820 году Баратынского перевели в Нейшлотский пехотный полк, расквартированный в Финляндии. Здесь он провел почти пять лет, правда, свобода его уже не была так стеснена, как прежде, — по крайней мере, он довольно часто приезжал в Петербург. «Мы помним Баратынского в 1821 г., — писал О. Сенковский, — когда изредка являлся он среди дружеского круга, гнетомый своим несчастием, мрачный и грустный, с бледным лицом, где ранняя скорбь провела уже глубокие следы испытанного им. Казалось, среди самой веселой дружеской беседы, увлекаемый примером других, Баратынский говорил сам себе, как говорил в стихах своих «Мне мнится, счастлив я ошибкой, и не к лицу веселье мне…» Друзья продолжали хлопотать о судьбе Баратынского, но только в 1824 году генерал-губернатор Финляндии А.А. Закревский (по просьбе героя Отечественной войны 1812 года Дениса Давыдова), перевел опального поэта в свой штаб, находившийся в Гельсингфорсе, а весной 1825 года представил к офицерскому чину, получение которого позволило Баратынскому выйти в отставку. Он уехал в Москву, там выгодно женился на дочери генерал-майора Энгельгардта — Анастасии Львовне, богатой наследнице. Но в свете Баратынские бывали крайне редко. Отец Пушкина Сергей Львович писал «Видим Баратынского в Москве очень часто не зная бессонных ночей на балах и раутах, Баратынские ведут жизнь самую простую встают в семь утра во всякое время года, обедают в полдень, отходят ко сну в девять часов вечера и никогда не выступают из этой рамки, что не мешает им быть всем довольными, спокойными, следовательно — счастливыми».
Подолгу жил Баратынский в поместье Мураново, где дом был поставлен по его проекту. «Мой дед проявлял живейший интерес к земледелию, садоводству, огородничеству, занимался устройством лесопилки у себя в деревне», — писала позже его внучка Н.А. Обухова. В 1826 году Пушкин весьма похвально отозвался о вышедшей из печати стихотворной «финляндской повести» Баратынского «Эда» «Что за прелесть эта Эда! Оригинальности рассказа наши критики не поймут. Но какое разнообразие! Гусар, Эда и сам поэт — всякий говорит по-своему. Перечтите сию простую восхитительную повесть, вы увидите, с какою глубиною чувств развита в ней женская любовь». И дальше «Баратынский принадлежит к числу отличных наших поэтов. Он у нас оригинален — ибо мыслит. Он был бы оригинален и везде, ибо мыслит по-своему, правильно и независимо, между тем чувствует сильно и глубоко. Никогда не старался он малодушно угождать господствующему вкусу и требованиям мгновенной моды. Он шел своей дорогой один и независим». И еще писал Пушкин в письме к П. Вяземскому «Но каков Баратынский Признайся, что он превзойдет и Парни и Батюшкова. Оставим ему все эротическое поприще и кинемся каждый в свою сторону, а то спасенья нет».
В 1827 году вышел в свет отдельный сборник стихов Баратынского, в 1828 году появилась поэма «Бал» (в одной книжке с повестью Пушкина «Граф Нулин»), в 1831 году — «Наложница», а в 1835-м — второе, дополненное и переработанное издание стихотворений. Огорченный закрытием журнала «Европеец», Баратынский писал в 1832 году И. Киреевскому «От запрещения твоего журнала не могу опомниться. Что после этого можно предпринять в литературе Я вместе с тобой лишился сильного побуждения к трудам словесным. Запрещение твоего журнала просто наводит на меня хандру и, судя по письму твоему, и на тебя навело меланхолию. Что делать! Будем мыслить в молчании и оставим литературное поприще Полевым и Булгариным». И напомнил при этом «Виланд, кажется, говорил, что ежели б он жил на необитаемом острове, он с таким же тщанием отделывал бы свои стихи, как в кругу любителей литературы. Надобно нам доказать, что Виланд говорил от сердца. Россия для нас необитаема, и наш бескорыстный труд докажет высокую моральность мышления».
В 1842 году вышел последний прижизненный сборник стихов Баратынского — «Сумерки». А осенью следующего года поэт с двумя старшими детьми отправился в большое путешествие по Европе. Он побывал в Германии, во Франции. В Париже он виделся с декабристом-эмигрантом Н.И. Тургеневым, с Н.П. Огаревым, познакомился с Ламартином, Альфредом де Виньи, Проспером Мериме, Сент-Бевом. «Я очень наслаждаюсь путешествием, — писал он домой, — и быстрой сменой впечатлений. Железные дороги чудная вещь это апофеоз рассеяния. Когда они обогнут всю землю, на земле не будет меланхолии». В апреле 1844 года Баратынские через Марсель отправились в Италию, любимую Баратынским с детства, благодаря воспитывавшему его «дядьке-итальянцу». «Много земель я оставил за мною; вынес я много мятежной душою радостей ложных, истинных зол много мятежных решил я вопросов прежде, чем руки марсельских матросов подняли якорь, надежды символ».
29 июня 1844 года, находясь в Неаполе, Баратынский скоропостижно скончался. Тело поэта в кипарисовом гробу перевезли на родину и похоронили в Александро-Невской лавре.

Комментариев к записи Баратынский Евгений Абрамович 19 февраля 1800 года — 29 июня 1844 года нет

Брюсов Валерий Яковлевич 1 (13) декабря 1873 года — 9 октября 1924 года

Брюсов Валерий Яковлевич 1 (13) декабря 1873 года - 9 октября 1924 года
Брюсов Валерий Яковлевич 1 (13) декабря 1873 года - 9 октября 1924 года

Брюсов Валерий Яковлевич
1 (13) декабря 1873 года — 9 октября 1924 года

Есть тонкие властительные связи
Меж контуром и запахом цветка.
Так бриллиант невидим нам, пока
Под гранями не оживет в алмазе.
Так образы изменчивых фантазий,
Бегущие, как в небе облака,
Окаменев, живут потом века
В отточенной и завершенной фразе.
И я хочу, чтоб все мои мечты,
Дошедшие до слова и до света,
Нашли себе желанные мечты.
Пускай мой друг, разрезав том поэта,
Упьется в нем и стройностью сонета,
И буквами спокойной красоты.

В.Я. Брюсов родился 1 (13) декабря 1873 года в Москве в купеческой семье.
Дед со стороны отца был из крепостных, но выкупил себя и жену у барина и переселился в Москву. Другой дед — со стороны матери (А.Я. Бакулин) — был поэтом-самоучкой. «Очень рано ко мне стали приглашать гувернанток и учителей, — писал позже Брюсов. — Но их дело ограничивалось обучению меня «предметам» воспитываться я продолжал по книгам. После детских книжек настал черед биографий великих людей; я узнавал эти биографии как из отдельных изданий, которые мне поступали во множестве, так и из известной книги Тисандье «Мученики науки» и из журнала «Игрушечка» (издание Пассек), который для меня выписали и который уделял много места жизнеописаниям. Эти биографии произвели на меня сильнейшее впечатление я начал мечтать, что сам непременно сделаюсь «великим». Преимущественно мне хотелось стать великим изобретателем или великим путешественником. Меня соблазняла слава Кеплеров, Фультонов, Ливингстонов. Во время игр я воображал себя то изобретателем воздушного корабля, то астрономом, открывшим новую планету, то мореплавателем, достигшим Северного полюса…»
Поэт учился в частной гимназии Креймана, затем в гимназии Поливанова. В 1892 году поступил на историческое отделение историко-филологического факультета Московского университета. «Впрочем, — писал Брюсов, — интересы науки (уже тогда) для меня определенно отступали перед литературными. В 1894 году небольшая серия моих стихотворений была напечатана в сборнике, вышедшем под заглавием «Русские символисты». (Раньше этого, еще совсем мальчиком, я напечатал две «спортивных» статейки в специальных журналах — в «Русском спорте» 1889 г. и в «Листке спорта» в 1890 г.) Как известно, этот 1-й выпуск «Русских символистов», так же как и последовавшие вскоре два других, осенью 1894 года и летом 1895 года, вызвали совершенно не соответствующий им шум в печати. Посыпались десятки, а может быть, и сотни рецензий, заметок, пародий, их высмеял Вл. Соловьев, тем самым сделавший маленьких начинающих поэтов, и прежде всех меня, известными широким кругам читателей. Имя «Валерий Брюсов» вдруг сделалось популярным, — конечно, в писательской среде — и чуть ли не нарицательным. Иные даже хотели видеть в Валерии Брюсове лицо коллективное, какого-то нового Козьму Пруткова, под которым скрываются писатели, желающие не то вышутить, не то прославить пресловутый в те дни «символизм». Если однажды утром я и не проснулся «знаменитым», как некогда Байрон, то, во всяком случае, быстро сделался печальным героем мелких газет и бойких, неразборчивых на темы фельетонистов…» И дальше «В двух выпусках «Русских символистов», которые я редактировал, я постарался дать образцы всех форм «новой поэзии», с какими сам успел познакомиться верлибр, словесную инструментовку, парнасскую четкость, намеренное затемнение смысла в духе Малларме, мальчишескую развязность Рембо, щегольство редкими словами на манер Л. Тальяда и т.п., вплоть до «знаменитого» своего «одностишия», а рядом с этим — переводы-образцы всех виднейших французских символистов. Кто захочет пересмотреть две тоненькие брошюрки «Русских символистов», тот, конечно, увидит в них этот сознательный подбор образцов, делающий из них как бы маленькую хрестоматию… Вместе с третьим выпуском «Символистов» я издал свой первый сборник стихов. Озаглавил я его… «Chefs d`Oeuvre» («Шедевры»). В те дни все русские поэты, впервые появляясь перед публикой, считали нужным просить снисхождения, скромно предупреждая, что они сознают недостатки своих стихов и т.п. Мне это казалось ребячеством если ты печатаешь свои стихи, возражал я, значит, ты их находишь хорошими; иначе незачем их и печатать. Такой свой взгляд я и выразил в заглавии своей книжки. Сколько теперь могу сам судить о своих стихах, «шедевров» в книжке не было, но были стихотворения хорошие, было несколько очень хороших, и большинство было вполне посредственно. Совсем плохих было два-три, не более. Критики, однако, прочли только одно заглавие книжки, т. е. запомнили только одно это заглавие, и шум около моего имени учетверился…»
Сам Брюсов, впрочем, хотел этого шума. И не только хотел, — жаждал! Еще в марте 1893 года он записал в дневнике «Талант, даже гений, честно дадут только медленный успех, если дадут его. Это мало! Мне мало. Надо выбрать иное. Найти путеводную звезду в тумане. И я вижу ее это декаденство… Да! Что ни говори, ложно ли оно, смешно ли, но оно идет вперед, развивается и будущее будет принадлежать ему, особенно когда оно найдет достойного вождя… А этим вождем буду Я. Да, я!..»
В 1897 году вышел сборник стихов Брюсова «Me eum esse» («Это — я»), в 1900-м — «Tertia Vigilia» («Третья стража»), в 1903-м — «Urbi et Orbi» («Граду и миру»). Брюсов действительно возглавил новое литературное течение — символизм. Успеху символизма немало способствовало создание специального издательства «Скорпион» и журнала «Весы». «Полки, книги, картины, статуэтки, — описывал редакцию «Весов» поэт Андрей Белый. — И вот первое, что вам бросилось в глаза в наглухо застегнутом сюртуке высокий, стройный брюнет, словно упругий лук, изогнутый стрелкой, или Мефистофель, переодетый в наши одежды, склонился над телефонной трубкой. Здоровое насмешливо-холодное лицо, с черной заостренной бородкой — лицо, могущее быть бледным, как смерть — то подвижное, то изваянное из металла. Холодное лицо, таящее порывы мятежа и нежности. Красные губы, стиснутые, точно углем подведенные ресницы и брови. Благородный высокий лоб, то ясный, то покрытый морщинками, отчего лицо начинает казаться не то угрюмым, не то капризным. И вдруг детская улыбка обнажает зубы ослепительной белизны. То хищная черная пантера, то робкая домашняя кошка…»
Сборник стихов «Стефанос» («Венок»), вышедший в 1906 году, подвел некоторые итоги поэтических достижений Брюсова. «Нам стало тесно, душно, невыразимо, — писал он о символистах. — Нас томят условные формы общежития, томят условные нормы нравственности, самые условия познания, все, что наложено извне. Нашей душе потребно иное, иначе она умрет. Все ясней сознается, что если в мире есть только то, что видимо есть, — жить незачем, не стоит. Мы принимаем все религии, все мистические учения, только бы не быть в действительности…»
В публичной лекции под названием «Ключи тайн», прочитанной впервые в 1903 году, Брюсов высказался еще яснее «Искусство есть постижение мира иными не рассудочными путями. Искусство — то, что в других областях мы называем откровением. Создания искусства — это приотворенные двери в Вечность. Изучение, основанное на показаниях наших внешних чувств, дает нам лишь приблизительное знание. Наше сознание обманывает нас. Наука лишь вносит порядок в хаос ложных представлений и размещает их по рангам. Но мы не замкнуты в этой «голубой тюрьме», пользуясь образом Фета. Из нее есть выходы на волю, есть просветы. Эти просветы те мгновения экстаза, которые дают иные постижения мировых явлений, глубже проникающие за их внешнюю кору, в их сердцевину. Истинная задача искусства и состоит в том, чтобы запечатлеть эти мгновения прозрения вдохновения. Искусство начинается в тот миг, когда художник пытается уяснить самому себе свои темные тайные чувствования. Где нет этого уяснения, нет художественного творчества. Искусство только там, где дерзновение за грань, где порывание за пределы познаваемого в жажде зачерпнуть хоть каплю «стихии чуждой, запредельной». История нового искусства есть прежде всего история его освобождения. Романтизм, реализм и символизм — это три стадии борьбы художников за свободу. Ныне искусство, наконец, свободно. Теперь оно сознательно предается своему высшему и единственному назначению быть познанием мира вне рассудочных форм, вне мышления по причинности…»
В 1908 году вышел в свет роман «Огненный ангел», во многом отразивший личные чувства Брюсова. «Его роман с Ниной Петровской, — достаточно жестко писал Ходасевич, — был мучителен для обоих, но стороною, в особенности страдающей, была Нина. Закончив «Огненного Ангела», он (Брюсов) посвятил книгу Нине и в посвящении назвал ее «много любившей и от любви погибшей». Сам он, однако же, погибать не хотел. Исчерпав сюжет и в житейском, и в литературном смысле, он хотел отстраниться, вернувшись к домашнему уюту, к пухлым, румяным, заботливой рукою приготовленным пирогам с морковью, до которых был великий охотник…»
«В чем я считаю себя специалистом, — писал о себе Брюсов. — В наши дни нельзя быть энциклопедистом, но я готов жалеть, когда думаю о том, чего не знаю. По образованию я историк. В университете работал специально над Ливием, над Великой французской революцией, над Салической правдой, над русскими начальными летописями, частью над эпохой царя Алексея Михайловича. Еще занимался я в университете историей философии, специально изучал Спинозу, Лейбница и Канта… Сейчас я чувствую себя сведущим, как никто, в вопросах русской метрики и метрики вообще. Прекрасно знаю историю русской поэзии, особенно XVIII век, эпоху Пушкина и современность. Я специалист по биографии Пушкина и Тютчева и никому не уступлю в этой области. Я хорошо знаю также историю французской поэзии, особенно эпоху романтизма и движение символическое. Работая над «Огненным ангелом», я изучил XVI век, а также то, что именуется «тайными науками», знаю магию, знаю оккультизм, знаю спиритизм, осведомлен в алхимии, астрологии, теософии. Последнее время исключительно занимаюсь Древним Римом и римской литературой, специально изучил Вергилия и его время, и всю эпоху IV века — от Константина Великого до Феодосия Великого. Во всех этих областях я, в настоящем смысле слова, специалист; по каждой из них я прочел целую библиотеку… В разные периоды жизни я занимался еще, более или менее усердно, Шекспиром, Байроном, Баратынским, VI веком в Италии, Данте (которого мечтал перевести); новыми итальянскими поэтами. Блуждая по Западной Европе, посещал музеи, кое-что узнал из истории живописи, разбираюсь в школах… Но Боже мой! Боже мой! Как жалок этот горделивый перечень сравнительно с тем, чего я не знаю… Весь мир политических наук, все очарование наук естественных, физика и химия с их новыми поразительными горизонтами, все изучение жизни на земле, зоология, ботаника, соблазны прикладной механики, тайны сравнительного языкознания, к которому я едва прикоснулся, истинное знание истории искусств, целые миры, о которых я едва наслышан, — древний Египет, Индия, государство майев, мифическая Атлантида, современный Восток с его удивительной жизнью, затем медицина, познание самого себя и умозрения новых философов, о которых я узнаю из вторых, из третьих рук… Боже мой! Боже мой! Если бы мне иметь сто жизней, они не насытили бы всей жажды познания, которая сжигает меня…»
«С прекращением «Весов» в 1909 году, — подводил первые итоги Брюсов, — я стал помещать свои произведения преимущественно в «Русской мысли» и через год, с осени 1910 года, был приглашен редакцией журнала — заведовать литературно-критическим отделом. Эта моя деятельность в редакции «Русской мысли» длилась более двух лет, до конца 1912 года, причем мною было исполнено для журнала немало чисто редакционных работ. За те же годы мною было издано отдельно (кроме переиздания прежних книг) сборник стихов «Зеркало Теней», сборник рассказов «Ночи и дни», роман из римской жизни IV века (в 2 томах) «Алтарь Победы», сборник статей о русских поэтах «Далекие и близкие», сборник переводов П. Верлена, перевод драмы О. Уайльда «Герцогиня Падуанская», несколько маленьких брошюр «Великий Ритор» (жизнь и сочинения Авсония), «За моим окном» (воспоминания) и др. В то же время довольно много статей, переводов было мною помещено в различных журналах, газетах, альманахах, сборниках (в том числе в приложениях к «Ниве» перевод «Баллады Редингской тюрьмы» О. Уайльда), в разных коллективных трудах (в «Библиотеке великих писателей» под ред. С.А. Венгерова, в «Истории русской литературы» и «Истории западной литературы» т-ва «Мир», в «Новом энциклопедическом словаре» и т.д.) и в виде предисловий к различным книгам». Необыкновенному трудолюбию Брюсова мешали, кажется, только вредные привычки. «Еще с 1908-го года он был морфинистом, — писал Ходасевич. — Старался от этого отделаться, но не мог. Летом 1911 года д-ру Г.А. Койранскому удалось на время отвлечь его от морфия, но в конце концов из этого ничего не вышло. Морфий сделался ему необходим. Помню, в 1917 году во время одного разговора я заметил, что Брюсов постепенно впадает в какое-то оцепенение, почти засыпает. Потом он встал, ненадолго вышел в соседнюю комнату — и вернулся помолодевшим…»
«Он (Брюсов) не любил людей, — вспоминал Ходасевич, — потому что прежде всего не уважал их. Это, во всяком случае, было так в его зрелые годы. В юности, кажется, он любил Коневского. Неплохо относился к З.Н. Гиппиус. Больше назвать некого. Его неоднократно подчеркнутая любовь к Бальмонту вряд ли может быть названа любовью. В лучшем случае это было удивление Сальери перед Моцартом. Он любил называть Бальмонта братом. М. Волошин однажды сказал, что традиция этих братских чувств восходит к глубокой древности к самому Каину…» И дальше «В стихии расчета он (Брюсов) умел быть вдохновенным. Процесс вычисления доставлял ему удовольствие. В шестнадцатом году он мне признался, что «ради развлечения» решает алгебраические и тригонометрические задачи по старому гимназическому учебнику. Он любил таблицу логарифмов. Он произнес целое «похвальное слово» той главе в учебнике алгебры, где говорится о перестановках и сочетаниях. В поэзии он любил те же «перестановки и сочетания». С замечательным упорством и трудолюбием он работал годами над книгой, которая не была — да и вряд ли могла быть закончена он хотел дать ряд стихотворных поделок, стилизаций, содержащих образчики «поэзии всех времен и народов»! В книге должно было быть несколько тысяч стихотворений. Он хотел несколько тысяч раз задушить себя на алтаре возлюбленной Литературы — во имя «исчерпания всех возможностей», из благоговения перед перестановками и сочетаниями. Написав для книги «Все напевы» (построенной по тому же плану) цикл стихотворений о разных способах самоубийства, он старательно расспрашивал знакомых, не известны ли им еще какие-нибудь способы, «упущенные» в его каталоге…» И еще «Он (Брюсов) страстною, неестественною любовью любил заседать, в особенности — председательствовать. Заседая — священнодействовал. Резолюция, поправка, голосование, устав, пункт, параграф — эти слова нежили его слух. Открывать заседание, закрывать заседание, предоставлять слово «дискреционною властью председателя», звонить в колокольчик, интимно склоняться к секретарю, прося «занести в протокол» — все это было для него наслаждение, «театр для себя», предвкушение грядущих двух строк в истории литературы…»
Конечно, суждение это достаточно субъективно, однако Ходасевич хорошо знал Брюсова и мнение его подтверждали многие.
«В первые годы революции дом Брюсовых опустел, — вспоминала свояченица поэта Б. Погорелова. — Изредка забегал кое-кто из старых знакомых — с недобрыми, мрачными вестями. Брюсов почти не выходил из дома. Да куда было идти Литературно-художественный кружок был занят красноармейцами, редакции закрылись, типографии и бумага были реквизированы большевиками. А дамы, жаждавшие когда-то бурных встреч, поисчезали кто на юг, кто за границу.
Как-то, в мрачное осеннее утро, в квартире Брюсовых раздался резкий звонок и в переднюю ввалилась группа немолодая решительная баба и несколько рабочих. Сразу тычут ордер из местного Совета рабочих депутатов — на реквизицию. «Тут у вас кабинет имеется. Покажите». Ввалившуюся компанию провели в кабинет. Баба безостановочно тараторила «Подумайте — столько книг! И это — у одного старика! А у нас — школы без книг. Как тут детей учить» Компания переходила от полки к полке. Время от времени кто-нибудь из «товарищей» вытаскивал наугад какой-нибудь том. То выпуск энциклопедического словаря, то что-нибудь из древних классиков. Одного из незваных посетителей заинтересовало редкое издание «Дон-Кихота» на испанском языке. Все принялись рассматривать художественно исполненные иллюстрации. Потом баба захлопнула книгу и с укоризненным пафосом произнесла «Одна контрреволюция и отсталость! Кому теперь нужны такие мельницы Советская власть даст народу паровые, а то и электрические. Но все равно эту книгу тоже заберем. Пущай детишки хоть картинками потешатся. Вот что, гражданка (это сестре). Завтра пришлем грузовик за всеми книгами. А пока… чтоб ни одного листочка здесь не пропало. Иначе придется вам отвечать перед революционным трибуналом!»
Потрясенный происшедшим, очень бледный, стоял Брюсов у своих книг и машинально раскладывал все по прежним местам. Он так любил свои книги! Годами собиралась его библиотека. Были в ней редкостные дорогие издания; их не сразу удавалось приобрести, и ими он так дорожил…
После обеда он позвонил Луначарскому. На следующий день — ни жуткой бабы, ни страшного грузовика. А вечером В.Я. посетил сам нарком. На той же неделе В.Я. получил приглашение к Троцкому. Вероятно, оба коммуниста звали его работать с ними. Причем у Троцкого, по-видимому, было «чисто дипломатическое» соображение привлечением в их стан крупного писателя доказать Европе, что коммунисты не такие варвары, как их изображают. А Луначарский пустил в ход более хитрый маневр. Он прямо явился с предложением — основать кафедру поэзии и стихосложения при пролетарском университете. А ведь это было заветной мечтой Брюсова, и он, без долгих колебаний, ухватился за предложение.
Вскоре после этого захожу к Брюсовым и застаю всю семью на кухне. Сестра и Аннушка раскладывают на столе только что полученный «паек». Огромная бутыль подсолнечного масла, мешок муки, всевозможная крупа. Сахар, чай, кофе, большой кусок мяса. Аннушка сияет и любуется по тому голодному времени невероятным богатством. «Ну, поживем за этим царем», — одобрительно говорит она. Брюсов нахмурился. «Нечего вздор молоть. Лучше разберите все это. А то всякий народ тут к вам ходит». И ушел к себе…»
В 1919 году Брюсов вступил в ряды ВКП(б). Работал с Луначарским в Наркомпроссе. Читал лекции в университете. Организовал в 1921 году Высший литературно-художественный институт (впоследствии ВЛХИ им. В.Я. Брюсова). Выступал с работами теоретическими, издал книги стихов «Последние мечты» (1920), «В такие дни» (1921), «Миг» (1922), «Дали» (1922), «Mea!» («Cпеши!», 1924). Глубоко изучил историю и литературу Армении, перевел многих ее поэтов. За эту поистине гигантскую работу Совнарком Армении присвоил Брюсову звание народного поэта Армении. Вообще роль Брюсова в русской поэзии по-настоящему еще не оценена. «Несмотря на все усердие, большевики не ценили его, — писал Ходасевич. — При случае — попрекали былой принадлежностью к «буржуазной» литературе. Его стихи, написанные в полном соответствии с видами начальства, все-таки были не нужны, потому что не годились для прямой агитации. Дело в том, что, пишучи на заказные темы и очередные лозунги, в области формы Брюсов оставался свободным. Я думаю, что тщательное формальное исследование коммунистических стихов Брюсова показало бы в них напряженную внутреннюю работу, клонящуюся к попытке сломать старую гармонию, «обрести звуки новые». К этой цели Брюсов шел через сознательную какофонию. Был ли он прав, удалось ли ему чего-нибудь достигнуть — вопрос другой. Но именно наличие этой работы сделало его стихи переутонченными до одеревенения, трудно усвояемыми, недоступными для примитивного понимания. Как агитационный материал они не годятся — и потому Брюсов-служака оказался по существу ненужным. Оставался Брюсов-служака, которого и гоняли с «поста» на «пост», порой доходя до вольного или невольного издевательства. Так, например, в 1921 году Брюсов совмещал какое-то высокое назначение по Наркомпросу с не менее важной должностью в Гуконе, т. е. …в Главном управлении по коннозаводству!»
В декабре 1923 года юбилей поэта был отмечен официально, но без пышности. Хлопоты об ордене Красного Знамени окончились ничем, поэт получил лишь грамоту ВЦИК да Литературному институту присвоили его имя.
Умер Брюсов 9 октября 1924 года в Москве.
Очень жестко на смерть Брюсова отозвался в «Русской газете» (Париж) поэт Саша Черный «О грехопадении Брюсова писали за последнее время немало. В самом деле странно индивидуалист, изысканный эстет, парнасский сноб, так умело имитировавший поэта, парящего над чернью, и вдруг такая бесславная карьера, достойная расторопного Ивана Василевского или какого-нибудь Оль Д`Ора. Красный цензор, вырывающий у своих собратьев последний кусок хлеба, вбивающий осиновый кол в книги, не заслужившие в его глазах штемпеля советской благонадежности. Это была, увы, не тютчевская цензура, не «почетный» караул у дверей литературы, а караул подлинно арестантский, тяжкое и низкое ремесло угнетателя духа. Свой бил своих. Приблизительно такое же дикое и незабываемое зрелище, как еврей, организующий еврейские погромы».

Комментариев к записи Брюсов Валерий Яковлевич 1 (13) декабря 1873 года — 9 октября 1924 года нет

Бальмонт Константин Дмитриевич 3 (15) июня 1867 года — 24 декабря 1942 года

Бальмонт Константин Дмитриевич 3 (15) июня 1867 года - 24 декабря 1942 года
Бальмонт Константин Дмитриевич 3 (15) июня 1867 года - 24 декабря 1942 года

Бальмонт Константин Дмитриевич
3 (15) июня 1867 года — 24 декабря 1942 года

Я устал от нежных снов,
От восторгов этих цельных
Гармонических пиров
И напевов колыбельных.
Я хочу порвать лазурь
Успокоенных мечтаний.
Я хочу горящих зданий,
Я хочу кричащих бурь!
Упоение покоя —
Усыпление ума.
Пусть же вспыхнет море зноя,
Пусть же в сердце дрогнет тьма.
Я хочу иных бряцаний
Для моих иных миров.
Я хочу кинжальных слов
И предсмертных восклицаний!

К.Д. Бальмонт родился 3 (15) июня 1867 года в имении Гумнищи вблизи города Шуи. «Я вырос в саду, — вспоминал поэт, — среди цветов, деревьев и бабочек. В наших местах есть леса и болота, есть красивые реки и озера, растут по бочагам камыши и болотные лилии, сладостная дышит медуница, ночные фиалки колдуют, дрема, васильки, незабудки, лютики, смешная заячья капуста, трогательный подорожник — и сколько — сколько еще!..»
Гимназию не закончил, был исключен за принадлежность к тайному гимназическому кружку, распространявшему прокламации «Народной воли». Пришлось из Шуи отправиться во Владимир — доучиваться. Осенью 1886 года поступил на юридический факультет Московского университета, но и оттуда его исключили за участие в революционно настроенных студенческих кружках. Более того, даже выслали из Москвы — «по месту проживания». Впечатлительный, остро реагирующий даже на самые незначительные события, в Шую Бальмонт вернулся потрясенный. В 1890 году он еще раз попробовал продолжить образование, но ни в университете, ни в Демидовском лицее в Ярославле надолго не задержался, и весь тот огромный умственный багаж, все те знания, которыми он владел, получил самостоятельно.
В 1890 году в Ярославле вышел его первый «Сборник стихотворений». И тогда же Бальмонт женился на Ларисе Гарелиной, такой же, как он, весьма неуравновешенной красавице, дочери богатого шуйского фабриканта. Как это ни странно звучит, но многие современники утверждали, что к вину Бальмонта приучила именно первая жена. Она же вконец рассорила поэта с родителями. 13 марта 1890 года, нервный, склонный к запоям и к истеричным решениям, Бальмонт выбросился с третьего этажа московской гостиницы, где они жили с женой, на булыжную мостовую. «Когда весь избитый и изломанный я лежал, очнувшись, на холодной весенней земле, — вспоминал позже Бальмонт, — я увидел небо безгранично высоким и недоступным. Я понял в те минуты, что моя ошибка — двойная, что жизнь бесконечна…» И дальше «В долгий год, когда я, лежа в постели, уже не чаял, что я когда-нибудь встану, я научился от предутреннего чириканья воробьев за окном и от лунных лучей, проходивших через окно в мою комнату, и от всех шагов, достигавших до моего слуха, великой сказке жизни, понял святую неприкосновенность жизни. И когда наконец я встал, душа моя стала вольной, как ветер в поле, никто уже более не был над нею властен, кроме творческой мечты, а творчество расцвело буйным цветом…»
По просьбе известного историка западной литературы Н.И. Стороженко издатель Солдатенков предложил Бальмонту перевод серии книг по истории скандинавской и итальянской литературы. Это помогло Бальмонту встать на ноги и укрепить свою литературную репутацию. Обладая невероятным трудолюбием, он прочел горы книг, не меньше написал и перевел. Ему всегда легко давались иностранные языки, он этим умело пользовался. Поэту, утверждал он, надо «уметь в весенний свой день сидеть над философской книгой, и английским словарем, и испанской грамматикой, когда так хочется кататься на лодке и, может быть, с кем-то целоваться, уметь прочесть и 100, и 300, и 1000 книг, среди которых много-много скучных, полюбить не только радость, но и боль, молча лелеять в себе не только счастье, но и вонзающуюся в сердце тоску…»
«В работе Константина Дмитриевича, — вспоминал издатель Сабашников, — меня поразило то, что он почти не делал помарок в своих рукописях. Стихи в десятки строк, по-видимому, складывались в его голове совершенно законченными и разом заносились в рукопись. Если нужно было какое-либо исправление, он заново переписывал текст в новой редакции, не делая никаких помарок или приписок при первоначальном тексте. Почерк у него был выдержанный, четкий, красивый. При необычайной нервности Константина Дмитриевича почерк его не отражал, однако, никаких перемен в его настроениях. Мне, у которого почерк менялся до неузнаваемости в зависимости от настроения, это казалось и неожиданным, и удивительным. Да и в привычках своих он казался педантично аккуратным, не допускающим никакого неряшества. Книги, письменный стол и все принадлежности поэта находились всегда в порядке гораздо большем, чем у нас, так называемых деловых людей. Эта аккуратность в работе делала Бальмонта очень приятным сотрудником издательства. Рукописи, им представляемые, всегда были окончательно отделаны и уже не подвергались изменениям в наборе. Корректуры читались четко и возвращались быстро…»
В 1896 году по подложному свидетельству (первая жена не дала развода) Бальмонт вступил в брак с переводчицей Е.А. Андреевой. Отношения поэта с женщинами всегда были восторженными и в то же время трагичными. Самоубийство поэтессы Мирры Лохвицкой, влюбленной в него, потрясло Бальмонта. «О, какая тоска, что в предсмертной тиши я не слышал дыханья певучей души, что я не был с тобой, что я не был с тобой, что одна ты ушла в океан голубой…» Но при всем этом Бальмонт не был создан для верности; до конца прошла с ним путь только Е.К. Цветковская. «Он жил мгновеньем и довольствовался им, не смущаясь пестрой сменой мигов, — писала Андреева, — лишь бы только полнее и красивее выразить их. Он то воспевал Зло, то Добро, то склонялся к язычеству, то преклонялся перед христианством…»
В 1894 году вышел сборник стихов Бальмонта «Под северным небом», в 1895-м — «В безбрежности», в 1900-м — «Горящие здания», и, наконец, в 1903-м — «Будем как Солнце», книга, принесшая ему поистине всероссийскую славу. «Я — изысканность русской медлительной речи, — писал он, — предо мною другие поэты — предтечи, я впервые открыл в этой речи уклоны, перепевные, гневные, нежные звоны. Я — внезапный излом, я — играющий гром, я — прозрачный ручей, я — для всех и ничей…» И действительно не было в те годы поэтического имени более известного. На фоне будто вылинявшей поэзии конца девятнадцатого века яркие стихи Бальмонта вспыхнули как Солнце. Войдя в число основоположников символизма, нового, тогда только еще нарождающегося литературного течения, поэт раскрылся весьма вовремя. Не случайно сам Бальмонт гордо заявлял «Имею спокойную убежденность, что до меня, в целом, не умели в России писать звучных стихов».
В 1905 году, из-за цикла «революционных» стихов (в общем совсем не заслуживающих такого наименования), Бальмонт был вынужден уехать из России. Вернулся он только через семь лет, — совершив кругосветное путешествие, объездив множество стран. В мае 1913 года в Москве на Брестском вокзале его встречали толпы восторженных поклонников. Жандармы запретили поэту обратиться к встречающим, и он, смеясь, бросал в толпу ландыши.
«Среднего роста, полноватый блондин с бородкой, — писала о Бальмонте Б. Погорелова, свояченица поэта Валерия Брюсова. — Когда он читал свои стихи, то слова звучали не по-русски. Происходило это не только от презрительной небрежности в произношении, но также и от какого-то прирожденного дефекта некоторых согласных он не произносил. У публики Бальмонт пользовался огромным успехом. При его выступлениях зал был всегда переполнен, и овациям и аплодисментам не было конца. «Скорпион» (издательство) отводил почетное место его прозе в «Весах» и стихам в «Северных цветах». Книги стихов расходились больше всего. Его читали и ценили и пожилые люди, и молодежь, и правые, и левые… Бальмонт всегда был нарядно одет и надушен крепкими английскими духами… Когда Бальмонт приезжал в Москву, то жизнь его проходила в усидчивых занятиях дома, чередовавшихся с длинными и бурными попойками и кутежами. Тогда встревоженная Е.А. принималась разыскивать его по всему городу…»
Об одном таком случае воспоминал искусствовед Л. Сабанеев. «Я и Поляков, — писал он, — должны были пойти на какой-то концерт. Зашли по дороге в гостиницу «Альпийская роза», где жил художник Росинский, чтобы взять его с собой. У Росинского сидел Бальмонт, и у него уже было настроение вздернутое — до нас они пили коньяк. Так как Бальмонт не хотел (да и не мог) пойти вместе на концерт, решили, что пойдем втроем, а он посидит тут, нас подождет. Для безопасности, видя его состояние, сказали служащему, чтобы ему ни в каком случае не давать ни вина, ни коньяку, сказать, что «нет больше».
Мы ушли.
В наше же отсутствие произошло следующее.
Оставшись один, Бальмонт немедленно спросил еще коньяку. Ему, как было условленно, ответили, что коньяку нет. Он спросил виски — тот же ответ. Раздраженный поэт стал шарить в комнате, нашел бутылку одеколона и всю ее выпил. После этого на него нашел род экстаза. Он потребовал себе книгу для подписей «знатных посетителей». Так как подобной книги в отеле не было, то ему принесли обыкновенную книгу жильцов с рубриками фамилия, год рождения, род занятий и т.д. Бальмонт торжественно с росчерком расписался, а в «роде занятий» написал «Только любовь!». Что было дальше, точно выяснить не удалось, но когда мы вернулись с концерта, то в вестибюле застали потрясающую картину толпа официантов удерживала Бальмонта, который с видом Роланда наносил сокрушительные удары по… статуям негров, украшавших лестницу. Двое негров, как трупы, с разбитыми головами валялись уже у ног его, сраженные. Наше появление отрезвило воинственного поэта. Он сразу стих и дал себя уложить спать совершенно покорно. Поляков выразил желание заплатить убытки за поверженных негров, но тут выяснилось, что хозяин отеля — большой поклонник поэзии, и в частности Бальмонта, что он «считает за честь» посещение его отеля такими знаменитыми людьми и просит считать, что ничего не было. Впрочем, сам поэт об том своем триумфе не узнал — он спал мертвым сном…»
«Я видел много людей исключительных, — писал Бальмонт, будучи сам человеком исключительным. — Была у меня незабвенная беседа с великим чтецом душ, Львом Толстым. Это — как не рассказываемая исповедь. Я был в гостях у Кнута Гамсуна, и когда, рассказывая мне о своей жизни чернорабочего в Америке, он ходил передо мною взад и вперед по комнате, он походил на осторожного бенгальского тигра, а его бледно-голубые глаза, привыкшие смотреть вдаль, явственно говорили о бирюзе моря и о крыльях сильной океанской чайки. Я встретил однажды на парижском бульваре Оскара Уайльда и меня поразило, как высокий поэт, сам загубивший свой высокий удел, способен быть совершенно один в тысячной толпе, не видя никого и ничего, кроме собственной души. В долгие часы, совсем потопающие в табачном дыме, с Пшибышевским в Мюнхене, я без конца говорил с ним о демонизме и дивился на способность славянской души истекать в словах и кружиться не столько в хмеле вина, сколько в хмельной водоверти умозрений. Еще в ранней юности я бывал в доме у Сурикова, и он бывал у меня, и в каждом слове, в каждом движении этого замечательного художника чувствовалось — так я чувствовал — душевная мощь боярыни Морозовой, широкоплечая сила казачества и необъятная ширь Сибири, где небо целуется с землей. В те же ранние дни я видел Врубеля, говорил с ним, показывал ему редкий портрет Эдгара По, и когда он восхищался этим портретом, я поражался, как много из лица Эдгара По в тонком лице Врубеля и как поразительна в этих двух гениальных ликах явственная черта отмеченности и обреченности. И в те же ранние дни — еще раньше, совсем юношей — я был в Христиании и в ярком свете летнего дня увидел — как видение — Генрика Ибсена, живого, настоящего Генрика Ибсена, которым я восхищался и которого изучал еще с гимназических дней. Он прошел близко передо мною по тротуару, я имел возможность, случайную, подойти к нему и заговорить, но он был такой особенный, так не похожий на кого-либо из людей, что сердце мое замерло в блаженстве, и мне не нужно было подходить к нему. Я видел его, как много позднее увидел в Провансе падение болида — в широком свете небесной неожиданности. Есть видения, которые насыщают душу сразу, вне радости осязания и прикосновения…»
Всю жизнь Бальмонт занимался переводами.
«Мне было 14 лет, — писал он литовскому поэту Людасу Гире, — когда я увлекся мыслью изучить немецкий язык. В гимназии я изучал лишь французский. В течение лета, тайком от родителей и братьев, я купил немецкую грамматику с хрестоматией и словариком и овладел немецким настолько, что добрый учитель Петр Яковлевич Эссеринг-Карклинг, проверив меня и вначале относившийся к моему желанию с недоверием, через пять минут встал и пожал мне руку. Позднее я купил себе немецкий перевод «Отцов и детей» Тургенева, который был тогда моим любимым писателем, и «Несчастную», и «Накануне», и «Дым», и «Первую любовь». Это дало мне возможность, действительно овладев немецким языком, перейти к сочинениям Гейне, Ленау и Гёте». Так же изучил Бальмонт и английский. В его переводах выходили и до сих пор выходят многие произведения Шелли, Эдгара По, Уолта Уитмена, П. Кальдерона, Оскара Уайльда, Поля Верлена, Шарля Бодлера. Переводил он и польских, и чешских поэтов, а в 1930 году издал антологию «Золотой сноп болгарской поэзии». Бальмонту принадлежит и один из лучших переводов поэмы Шота Руставели «Витязь в барсовой шкуре».
«Можно ли и нужно ли, — писал Бальмонт, — переводить чужеземных поэтов Конечно, предпочтительнее, и вне сравненья предпочтительнее, изучать самому иностранные языки и читать поэтов в подлиннике. Однако не всем это доступно. Переводы — неизбежность, и поэта, знающего много языков и любящего языки чужих стран и певучий язык Поэзии, влечет к себе искусство переводов. Это — созвучие душ, и поединок, и бег вдвоем к одной цели. Дать в переводе художественную равноценность — задача невыполнимая никогда. Произведение искусства, по существу своему, единично и единственно в своем лике. Можно лишь дать нечто приближающееся больше или меньше. Иногда даешь точный перевод, но душа исчезает, иногда даешь вольный перевод, но душа остается. Иногда перевод бывает точный, и душа остается в нем. Но, говоря вообще, поэтический перевод есть лишь отзвук, отклик, эхо, отражение. Как правило, отзвук беднее звука, эхо воспроизводит лишь частично пробудивший его голос, но иногда, в горах, в пещерах, в сводчатых замках, эхо, возникнув, пропоет твой всклик семикратно, в семь раз отзвук бывает прекраснее и сильнее звука. Так бывает иногда, но очень редко, и с поэтическими переводами. И отражение есть лишь смутное отражение лица. Но при высоких качествах зеркала, при нахождении удачных условий его положения и освещения, красивое лицо в зеркале бывает красивей и лучезарней в своем отраженном существовании. Эхо в лесу — одно из лучших очарований».
Поэтический стиль Бальмонта превосходно отразил в одной из своих редких пародий Александр Блок
«Я бандит, я бандит! Поднося мне яду склянку, говорила мексиканка — У тебя печальный вид. Верно ты ходил в пампасы — загрязненные лампасы — стыд!.. Увлеченный, упоенный, озираясь, упиваясь, с мексиканкой обнимаясь, я — веселый целовал мексиканские подолы, взор метал из-под сонных вежд, но страстных, воспаленных, но прекрасных… Сдвинул на ухо сомбреро (приближался кабальеро), стал искать рукоять — шпаги, сабли и кинжала — не нашел — мексиканка убежала в озаренный тихий дол. Я ж, совсем подобен трупу, к утру прибыл в Гваделупу и почил в сладкой дреме, и в истоме, в старом доме, на соломе набираясь новых сил. И во сне меня фламинго в Сан-Доминго пригласил».
Весной 1920 года Бальмонт сумел выхлопотать у наркома просвещения Луначарского временную заграничную творческую командировку. «Балтрушайтис, — вспоминал писатель Б. Зайцев, — верный друг его, тогда бывший литовским посланником в Москве, устроил ему выезд законный — и спас его этим. Бальмонт нищенствовал и голодал в леденевшей революционной Москве, на себе таскал дровишки из разобранного забора, как и все мы, питался проклятой «пшенкой» без сахару и масла. При его вольнолюбии и страстности непременно надерзил бы какой-нибудь «особе»… — мало ли чем это могло кончиться..» За границу поэт выехал с Е.К. Цветковской и дочерью Миррой. Командировка, выданная Луначарским, предполагала год-два работы и жизни за рубежом, но уже в 1921 году поэт заявил о своем нежелании возвращаться в Россию.
«В эмиграции (в Париже) Бальмонты поселились в маленькой меблированной квартире, — вспоминала писательница Н. Тэффи. — Окно в столовой было всегда завешено толстой бурой портьерой, потому что поэт случайно разбил стекло. Вставить новое стекло не имело никакого смысла, — оно легко могло снова разбиться. Поэтому в комнате было всегда темно и холодно. «Ужасная квартира, — говорил он. — Нет стекла, и дует». В «ужасной квартире» жила с ними их молоденькая дочка Мирра (названная так в память Мирры Лохвицкой, одной из трех признаваемых Бальмонтом поэтесс), существо очень оригинальное, часто удивлявшее своими странностями. Как-то в детстве разделась она совсем голая и залезла под стол, и никакими уговорами нельзя было ее оттуда вытащить. Родители решили, что это, вероятно, какая-то болезнь и вызвали доктора. Доктор, внимательно посмотрев на Елену, спросил «Вы, очевидно, ее мать» — «Да». — Еще внимательнее на Бальмонта «А вы отец» — «М-м-м-да». Доктор развел руками «Ну, так чего же вы от нее хотите..»
В эмиграции Бальмонт издал несколько поэтических книг «Марево» (1922), «Стихи о России» (1924), «В раздвинутой дали» (1930) и две автобиографические книги «Под новым серпом» (1923) и «Воздушный путь» (1923). Но талант его к тому времени потускнел, поэт начал повторяться. Чрезвычайно мучило его и отсутствие читателей. «Никто здесь не читает ничего, — писал он в 1927 году одному из друзей, оставшихся в России. — Здесь все интересуются спортом и автомобилями. Проклятое время, бессмысленное поколение! Я чувствую себя приблизительно так же, как последний Перуанский владыка среди наглых испанских пришельцев». Живя в вечной нужде, на лето поэт уезжал в недорогие богом забытые глухие рыбачьи деревеньки Бретани или Вандеи. Андреевой, сохранившей с ним добрые отношения, он писал «Какой я сейчас Да все тот же. Новые мои знакомые и даже прежние смеются, когда я говорю сколько мне лет, и не верят. Вечно любить мечту, мысль и творчество — это вечная молодость. Бородка моя правда беловата, и на висках инея довольно, но все же еще волосы вьются, и русые они, а не седые. Мой внешний лик все тот же, но в сердце много грусти…»
В мае 1937 года Бальмонт попал в автомобильную катастрофу, но в письме к давнему своему другу В.В. Оболенскому жаловался не на полученные травмы, а на испорченный костюм. «Русскому эмигранту в самом деле приходится размышлять, что ему выгоднее потерять — штаны или ноги, на которые они надеты…»
Умер Бальмонт 24 декабря 1942 года в Нуази-ле-Гран, близ Парижа, оккупированного гитлеровскими войсками. Кончина поэта, когда-то знаменитого, а теперь забытого всеми, больного, почти потерявшего рассудок, случилась в приюте «Русский дом», который содержала мать Мария (Кузьмина-Караваева), погибшая впоследствии в фашистском концлагере.

Комментариев к записи Бальмонт Константин Дмитриевич 3 (15) июня 1867 года — 24 декабря 1942 года нет

Бодлер Шарль Пьер 9 апреля 1821 года – 31 августа 1867 года

Бодлер Шарль Пьер 9 апреля 1821 года – 31 августа 1867 года
Бодлер Шарль Пьер 9 апреля 1821 года – 31 августа 1867 года

Бодлер Шарль Пьер
9 апреля 1821 года – 31 августа 1867 года

Уже само название знаменитой и главной книги Бодлера — «Цветы Зла» — вызывает скандальные ассоциации, как будто этот поэт намеренно, чтобы эпатировать читателя или чтобы воспеть зло, исходя из неких, чуть ли не сатанинских, взглядов, утверждает совсем иную красоту, чем было принято веками, будто он порывает с традиционными ценностями…
Многие так и воспринимают поэзию теперь уже классика французской литературы. О поэте до сих пор ходит много мифов и легенд. Тем более он сам дал повод воспринимать
его поэзию так. «Я не утверждаю, будто Радость не может быть соединена с Красотой, но Радость это — одно из тривиальнейших ее украшений, между тем как Меланхолия выступает как ее, если можно так сказать, блистательная спутница… я не могу себе представить (мой мозг не заколдованное ли зеркало) такой тип Красоты, в котором бы совсем отсутствовало Несчастье. Опираясь на такие мысли, а кто-нибудь прибавит одолеваемый такими мыслями, я, как это видно, не могу не прийти к выводу, что совершеннейший тип мужской красоты, это Сатана — «изображенный в духе Милтона». И действительно, Сатана, «изображенный в духе Милтона», это один из героев «Цветов Зла». Но, конечно, не в каком-нибудь вульгарном смысле современной сатанинской секты. Нет, это скорее похоже на лермонтовского Демона. Это символ, это философия.
Говоря о Бодлере, можно сразу очень глубоко уйти в эти самые символы и философию. И можно довольно быстро заблудиться в литературоведческих лабиринтах. А можно подойти к поэту с другой стороны, вначале прочитать несколько его стихотворений и потом рассмотреть его мировоззрение, отразившееся в стихах.

Начнем с самого известного стихотворения, которое на русский язык переводили многие поэты

АЛЬБАТРОС
Когда в морском пути тоска грызет матросов,
Они, досужий час желая скоротать,
Беспечных ловят птиц, огромных альбатросов,
Которые суда так любят провожать.
И вот, когда царя любимого лазури
На палубе кладут, он снежных два крыла,
Умевших так легко парить навстречу бури,
Застенчиво влачит, как два больших весла.
Быстрейший из гонцов, как грузно он ступает
Краса воздушных стран, как стал он вдруг
смешон!
Дразня, тот в клюв ему табачный дым пускает,
Тот веселит толпу, хромая, как и он.
Поэт, вот образ твой! Ты также без усилья
Летаешь в облаках, средь молний и громов,
Но исполинские тебе мешают крылья
Внизу ходить, в толпе, средь шиканья глупцов.

У Бодлера несколько стихотворений с характерным меланхолическим названием «Сплин». Приведем одно из них

СПЛИН
Я словно царь страны, где дождь извечно льет.
Он слаб, хоть всемогущ, он стар, хоть безбород.
Ему наскучили слова придворной лести.
Он среди псов хандрит, как средь двуногих
бестий.
Его не веселят ни звонкий рог в лесах,
Ни всенародный мор, ни вид кровавых плах,
Ни дерзкого шута насмешливое слово, —
Ничто не радует властителя больного.
Он спит меж лилий, гроб в постель преобразив,
И дамы (а для дам любой король красив)
Не могут никаким бесстыдством туалета
Привлечь внимание ходячего скелета.
Мог делать золото придворный астролог,
Но эту порчу снять с владыки он не мог.
И ванна с кровью -та, что по заветам Рима
Любым властителем на склоне лет любима,
Не согревает жил, где крови ни следа,
И только Леты спит зеленая вода.

Еще два лирических стихотворения

С еврейкой бешеной простертый на постели,
Как подле трупа труп, я в душной темноте
Проснулся, и к твоей печальной красоте
От этой — купленной — желанья полетели.
Я стал воображать — без умысла, без цели, —
Как взор твой строг и чист, как величава ты,
Как пахнут волосы, и терпкие мечты,
Казалось, оживить любовь мою хотели.
Я всю, от черных кос до благородных ног,
Тебя любить бы мог, обожествлять бы мог,
Все тело дивное обвить сетями ласки,
Когда бы ввечеру, в какой-то грустный час,
Невольная слеза нарушила хоть раз
Безжалостный покой великолепной маски.

ВИНО ОДИНОКОГО
Мгновенный женский взгляд, обвороживший нас,
Как бледный луч луны, когда в лесном затоне
Она, соскучившись на праздном небосклоне,
Холодные красы купает в поздний час.
Бесстыдный поцелуй костлявой Аделины,
Последний золотой в кармане игрока;
В ночи — дразнящий звон лукавой мандолины
Иль, точно боли крик, протяжный стон смычка, —
О щедрая бутыль! сравнимо ли все это
С тем благодатным, с тем, что значит для поэта,
Для жаждущей души необоримый сок.
В нем жизнь и молодость, надежда и здоровье,
И гордость в нищете — то главное условье,
С которым человек становится как бог.

Поэт тоски, мировой скорби, вечного сплина, хандры и меланхолии… Считалось, что с Бодлера началось в Европе крушение религиозных и нравственных устоев, а заодно и многовековых художественных устоев. У Горького в «Климе Самгине» одна героиня говорит, что «не следовало переводить Бодлера…».
А все дело в разладе со своим временем. Отпугивающие крайности поэта идут от неистовой жажды идеального — и в эстетике и в политике. В дни Французской революции 1848 года Шарль Бодлер с оружием в руках поднимался на баррикады. Он говорил «Жребий поэзии — великий жребий. Радостная или грустная, она всегда отмечена божественным знаком утопичности. Ей грозит гибель, если она без устали не восстает против окружающего. В темнице она дышит бунтом, на больничной койке — пылкой надеждой на исцеление,…она призвана не только запечатлевать, она призвана исправлять. Нигде она не мирится с несправедливостью».
Героическое время революции закончилось 18 брюмера Луи Бонапарта. Все вернулось на круги свои, но еще бурно стали развиваться в Европе и особенно в Соединенных Штатах Америки буржуазные отношения. Бодлер увидел в буржуазности худший из возможных путей развития человечества. В черновом отрывке «Конец мира близок» поэт изобразил видение буржуазного будущего «Машинное производство так американизирует нас, прогресс в такой степени атрофирует у нас всякую духовность, что никакая кровавая, святотатственная, противоестественная утопия не сможет даже сравниться с результатами этих американизации и прогресса… Все, что будет похоже на добродетель, что не будет поклонением Плутусу, станет рассматриваться как безмерная глупость. Правосудие, если в столь благословенные времена еще сохранится правосудие, поставит вне закона граждан, которые не сумеют нажить состояние. Твоя супруга, о Буржуа! твоя целомудренная половина, законность которой составляет поэзию твоей жизни,…она, ревностная и влюбленная хранительница твоего сейфа, превратится в завершенный образец продажной женщины. Твоя дочь, созрев преждевременно, уже с детства будет прикидывать, как продать себя за миллион, а ты сам, о Буржуа, еще менее поэт, чем сегодня, ты и не станешь ей перечить… Ибо прогресс нынешнего времени ведет к тому, что из всех твоих органов уцелеет лишь пищеварительный тракт! Время это, может быть, совсем близко, кто знает, не наступило ли оно!..» Заключая этими размышлениями один из своих дневников, Бодлер записал «…Я сохраню эти строки, ибо хочу запечатлеть мою тоску», — а потом поставил рядом с последним словом «ибо хочу запечатлеть мой гнев».
Вот откуда у Бодлера разлад с действительностью, протест, сарказм, откуда его «Цветы зла». Он — поэт — как альбатрос со своими исполинскими крыльями смешон буржуазной толпе, но он все равно остается поэтом, хотя это почти невозможно в этом мире.

Я больше не могу! О, если б меч подняв,
Я от меча погиб! Но жить — чего же ради
В том мире, где мечта и действие в разладе!

Шарль Бодлер родился в Париже 9 апреля 1821 года. Отец его был выходцем из шампанских крестьян, он выбился в люди — стал воспитателем в знатном доме. Мать поэта была не тридцать пять лет моложе отца, поэтому после его смерти довольно быстро вступила в новый брак, которым был очень травмирован юный Шарль. Позже критики будут выводить трагическое мировосприятие поэта из «фрейдистской» ревности мальчика к отчиму, что все-таки нам представляется поверхностным и вообще неверным объяснением.
Бодлер учился в колледжах в Лионе и Париже. При неясных обстоятельствах он был исключен из лицея. Мог сделать административную карьеру благодаря связям отчима, но твердо объявил, что станет писателем. Отчим отослал Шарля как бы в ссылку — на работу в заокеанские колонии. Это было почти годичное плавание по Атлантике и по Индийскому океану. Печать океанических впечатлений навсегда осталась в творчестве поэта. Потом было глубокое чувство к Жанне Дюваль — многие стихи «Цветов зла» отражают их отношения. Любовный цикл к Аполонии Сабатье считается чуть ли не самым возвышенным гимном во французской поэзии XIX века. Бодлер пишет статьи, переводит сочинения Эдгара По, все время возвращается и дополняет новыми стихами «Цветы зла».
Правительство Наполеона III восприняло «Цветы зла» как пощечину. Против Бодлера даже возбудили судебный процесс. В то время правительство во Франции принимало крутые меры против обличительной литературы. Бодлеру уголовный суд вынес обвинительный приговор за «грубый и оскорбляющий стыдливость реализм». За опубликование сборника автор был приговорен к штрафу в 3000 франков, к такому же штрафу приговорили двух издателей. Приговор предусматривал запрещение шести стихотворений, что по сути обрекало на уничтожение не распроданный еще тираж и угрожало поэту и издателям разорением.
Бодлер был ошеломлен. Мещанская печать над ним потешалась. Но пришло и неожиданное поздравление от Виктора Гюго «Я кричу браво! Изо всех моих сил браво вашему могучему таланту. Вы получили одну из тех редких наград, которые способен дать существующий режим. То, что он именует своим правосудием, осудило вас во имя того, что он именует своей моралью. Вы получили еще один венок. Жму вашу руку, поэт».
Клеймо судебного приговора до конца дней сопутствовало Бодлеру, затрудняя его публикации. Ему ставили унизительные моральные условия. Закончил поэт свои дни в нищете. В марте 1866 года его разбил паралич, он лишился речи. 31 августа 1867 года Бодлер скончался.

Комментариев к записи Бодлер Шарль Пьер 9 апреля 1821 года – 31 августа 1867 года нет

Берзин Ян Карлович 13 декабря 1889 года – 29 июля 1938 года

Берзин Ян Карлович 13 декабря 1889 года – 29 июля 1938 года
Берзин Ян Карлович 13 декабря 1889 года – 29 июля 1938 года

Берзин Ян Карлович
13 декабря 1889 года – 29 июля 1938 года

Берзин Ян Карлович (настоящие имя — Петерис Янович Кюзис; псевдоним «Старик») — один из создателей и руководитель советской военной разведки, начальник охраны Ленина.
Родился в Яунпилсской волости Курляндской губернии в семье батрака-латыша.
В 1905 вступил в РСДРП. Участвовал в революции 1905—1907. В 1907 за убийство полицейского приговорён к 8 годам каторги, но ввиду несовершеннолетия срок сокращён до 2 лет. В 1911 снова арестован за революционную деятельность и сослан в Иркутскую губернию, откуда бежал в 1914. В 1915 призван в армию, но бежал и работал слесарем на заводах Петрограда. Активно участвовал в Февральской революции 1917. Летом 1917 — редактор латышской газеты «Пролетариата Циня».
Во время Октябрьского вооружённого восстания 1917 член партийного комитета в Выборгском районе и член Петроградского комитета. С декабря 1917 работал в аппарате НКВД РСФСР, возглавлял личную охрану В.И. Ленина и членов правительства, сформированную в подавляющем большинстве из латышей и эстонцев.
В январе-мае 1919 заместитель наркома внутренних дел Советской Латвии. В декабре 1920 переведён на службу в Разведуправление РККА). В марте 1924 — апреле 1935 начальник 4-го (разведывательного) управления штаба РККА, фактически создал систему военной разведки СССР, среди завербованных им Р. Зорге и Л. Треппер.
С апреля 1935 по июнь 1936 года — заместитель командующего войсками Особой Краснознамённой Дальневосточной армии. В 1936—1937 годах — главный военный советник в армии республиканской Испании. В июне 1937 вернулся в СССР и вновь занял пост начальника разведуправления. 27 ноября 1938 по обвинению в заговоре против советской власти и шпионаже арестован и 29 июля 1938 расстрелян.
Награждён орденом Ленина, двумя — Красного Знамени и орденом Красной Звезды.
В 1956 реабилитирован. Впоследствии Берзину — создателю системы концлагерей — поставлен в Магадане памятник, который был снесен в 1991.

Комментариев к записи Берзин Ян Карлович 13 декабря 1889 года – 29 июля 1938 года нет

Борн Макс 11 декабря 1882 года — 5 января 1970 года

Борн Макс 11 декабря 1882 года - 5 января 1970 года
Борн Макс 11 декабря 1882 года - 5 января 1970 года

Борн Макс
11 декабря 1882 года — 5 января 1970 года

БОРН, МАКС (Born, Max) (1882–1970), немецкий физик, удостоенный в 1954 Нобелевской премии по физике за фундаментальные исследования по квантовой механике. Родился 11 декабря 1882 в Бреслау (ныне Вроцлав, Польша), был старшим из двух детей профессора анатомии и талантливой пианистки. В 1901 поступил в университет Бреслау, где намеревался выучиться на инженера, но по совету отца прослушал самые разные курсы. Вскоре увлекся математикой и физикой и провел два летних семестра в университетах Гейдельберга и Цюриха. В 1904 поступил в Гёттингенский университет, где его профессорами были прославленные математики Д.Гильберт, Ф.Клейн и Г. Минковский. В 1905 стал ассистентом Гильберта, в 1907 защитил диссертацию, посвященную теории устойчивости упругих тел. По окончании университета был призван на военную службу, но вскоре был демобилизован по состоянию здоровья. Однако короткий опыт военной службы навсегда заронил в нем неприязнь к милитаризму. В 1907 Борн посещал лекции Дж.Дж.Томсона в Кембридже, а вернувшись в Бреслау, занялся теорией. Ему удалось, соединив идеи Эйнштейна с математическим подходом Минковского, создать упрощенный метод вычисления массы электрона. По приглашению Минковского он вернулся в Гёттинген, где занялся исследованиями свойств кристаллов и совместно с Т. фон Карманом разработал точную теорию зависимости теплоемкости от температуры, до сих пор являющуюся основой физики кристаллического состояния.
В 1915 Борн стал ассистент-профессором теоретической физики у М.Планка в Берлинском университете. Несмотря на свое отвращение к милитаризму, в годы Первой мировой войны проводил исследования по звукометрии по заказу военного ведомства и выступал в качестве эксперта при оценке изобретений в области артиллерии. В это время началась его многолетняя дружба с Эйнштейном, с которым кроме физики его объединяла любовь к музыке – они составляли вполне профессиональный дуэт, в котором партию скрипки исполнял Эйнштейн, а партию фортепьяно – Борн.
После войны Борн продолжал исследования кристаллов и совместно с Ф.Габером развил аналитическую технику, известную под названием цикла Борна – Габера. В 1919 он временно поменялся постами с М. фон Лауэ и стал профессором физики и директором Института теоретической физики во Франкфуртском университете. В 1921 вернулся в Гёттинген, возглавив там Физический институт. Продолжая исследования кристаллов, Борн начал разрабатывать математические основы квантовой теории. Он мечтал создать общую теорию, охватывающую все квантовые эффекты. В 1926 Борн со своим ассистентом В.Гейзенбергом и студентом П.Иорданом разработал математическое обоснование квантовой механики, а затем ему удалось дать статистическую интерпретацию волновой функции, введенной Э.Шрёдингером, и показать, что квадрат ее амплитуды равен вероятности нахождения частицы в данной точке. Борн также разработал метод решения квантовомеханических задач о столкновениях частиц (борновское приближение), оказавшийся крайне важным для физики высоких энергий; ввел (совместно с Н.Винером) понятие оператора в квантовой механике; в 1927 разработал (совместно с Р.Оппенгеймером) теорию строения двухатомных молекул.
После прихода к власти Гитлера Борн в 1933 эмигрировал в Англию. Три года он читал лекции в Кембридже, а в 1936 занял пост профессора натурфилософии в Эдинбургском университете, где преподавал и проводил исследования до своей отставки в 1953. Вернувшись в Гёттинген, продолжил научную работу, готовил свои труды к публикации и активно выступал с лекциями об ответственности ученых в связи с исследованиями в области создания оружия массового уничтожения. В 1955 Борн и еще 15 Нобелевских лауреатов выступили с заявлением, осуждающим дальнейшую разработку и использование ядерного оружия.
Помимо Нобелевской премии, Борн был награжден медалью Макса Планка Германского физического общества (1948), медалью Хьюза Лондонского королевского общества и др.; он являлся членом многих научных обществ и академий.
Умер Борн 5 января 1970 в Гёттингене.

Комментариев к записи Борн Макс 11 декабря 1882 года — 5 января 1970 года нет

Роберт Бернс 25 января 1759 года — 21 июля 1796 года

Роберт Бернс 25 января 1759 года - 21 июля 1796 года
Роберт Бернс  25 января 1759 года - 21 июля 1796 года

Роберт Бернс
25 января 1759 года — 21 июля 1796 года

Имена Шекспира, Байрона или Бёрнса в сознании русских людей соседствуют с именами Пушкина, Лермонтова, и мы не удивляемся, что британские поэты заговорили на нашем родном языке. Это произошло благодаря труду нескольких поколений переводчиков, но прежде всего благодаря очень высокому уровню вообще русской поэтической культуры, которую и формировали Пушкин и Жуковский, Тютчев, Блок, Пастернак и многие другие великие творцы. В случае с Робертом Бёрнсом произошло еще и некое чудо. Русскому читателю его открыл С. Маршак. И не просто открыл, но сделал как бы почти русским поэтом. Бёрнса знает весь мир, но соотечественники поэта, шотландцы, считают нашу страну его второй родиной. «Маршак сделал Бёрнса русским, оставив его шотландцам», — писал Александр Твардовский.

Дело в том, что Маршак не следовал буквально за ритмом, строфикой, за точностью смысла каждой строки — он нашел некий переводческий эквивалент самой стихии творчества шотландского поэта. Не все специалисты довольны таким приемом, но именно в этих переводах Берне сразу и навсегда вошел в нас, мы поверили этой версии — и, думаю, вряд ли успешными будут более точные переводы. Все-таки дух поэзии важнее буквы.

НОЧЛЕГ В ПУТИ
Меня в горах застигла тьма,
Январский ветер, колкий снег.
Закрылись наглухо дома,
И я не смог найти ночлег.
По счастью девушка одна
Со мною встретилась в пути,
И предложила мне она
В ее укромный дом войти.
Я низко поклонился ей —
Той, что спасла меня в метель,
Учтиво поклонился ей
И попросил постлать постель.
Она тончайшим полотном
Застлала скромную кровать
И, угостив меня вином,
Мне пожелала сладко спать.
Расстаться с ней мне было жаль,
И, чтобы ей не дать уйти,
Спросил я девушку: — Нельзя ль
Еще подушку принести?
Она подушку принесла
Под изголовие мое.
И так мила она была,
Что крепко обнял я ее.
В ее щеках зарделась кровь,
Два ярких вспыхнули огня. —
Коль есть у вас ко мне любовь,
Оставьте девушкой меня!
Был мягок шелк ее волос
И завивался, точно хмель.
Она была душистей роз,
Та, что постлала мне постель.
А грудь ее была кругла, —
Казалось, ранняя зима
Своим дыханьем намела
Два этих маленьких холма.
Я целовал ее в уста —
Ту, что постлала мне постель,
И вся она была чиста,
Как эта горная метель.
Она не спорила со мной,
Не открывала милых глаз.
И между мною и стеной
Она уснула в поздний час.
Проснувшись в первом свете дня,
В подругу я влюбился вновь.
— Ах, погубили вы меня! —
Сказала мне моя любовь.
Целуя веки влажных глаз
И локон, вьющийся, как хмель,
Сказал я: — Много, много раз
Ты будешь мне стелить постель!
Потом иглу взяла она
И села шить рубашку мне.
Январским утром у окна
Она рубашку шила мне…
Мелькают дни, идут года,
Цветы цветут, метет метель,
Но не забуду никогда
Той, что постлала мне постель.

Дух поэзии Бёрнса — это прежде всего дух народа Шотландии того времени. Народ как бы ждал своего поэта, и он явился в самой гуще народа. В деревушке Аллоуэй сохранилась глиняная мазанка под соломенной крышей, где 25 января 1759 года родился Роберт Бернс. Дом этот своими руками построил отец поэта Вильям Бернс, сын разорившегося фермера с севера Шотландии. В новом доме отец сделал полку для книг, много читал и даже что-то записывал по вечерам. А записывал он как бы свой будущий разговор с сыном и называлось все это «Наставление в вере и благочестии».

Отец много заботился об образовании детей. Когда Роберту исполнилось семь, а его брату Гильберту шесть лет, отец пригласил в дом учителя Джона Мердока, который с жаром декламировал Мильтона и Шекспира, объяснял трудные места. Он знакомил мальчиков с классикой, научил выразительно читать стихи и правильно говорить по-английски.

На творчество Бёрнса очень сильно повлияли и классические образцы на литературном английском языке, и родное простонародное шотландское наречие, на котором пела песни мать, на котором его рассказывали страшные сказки про ведьм и оборотней.

Мальчики работали с отцом на ферме — помогали пахать, сеять, убирать урожай. Однажды летом Роберт впервые влюбился в девушку с соседней фермы. «Так для меня начались любовь и поэзия», — вспоминал он потом.

Земля, крестьянский труд, чистая любовь — они и стали главными темами в его творчестве. И при этом все строфы Бёрнса пронизаны мелодией старой шотландской поэзии, музыки.

Кто там стучится в поздний час?
«Конечно, я — Финдпей!»
Ступай домой. Все спят у нас!
«Не все!» — сказал Финдпей.
Как ты прийти ко мне посмел?
«Посмел!» — сказал Финдпей.
Небось наделаешь ты дел.
«Моту!» — сказал Финдпей.
Тебе калитку отвори..
«А ну!» — сказал Финдпей.
Ты спать не дашь мне до зари!
«Не дам!» — сказал Финдпей.

Чем закончился этот диалог, читатель может узнать, прочитав книгу стихов и баллад Бёрнса. У нас, слава Богу, Бернс издавался и издается много.

Так вот, народ услышал в стихах Бёрнса родную музыку, услышал родную душу и увидел самого себя.

Берне не был просто талантливым самородком. Он получил, во-первых, хорошее образование, а, во-вторых, много занимался самообразованием. Потом в салонах Эдинбурга, куда приедет Берне издавать свои стихи, его культуре и знаниям будут удивляться.

На возмужание таланта огромное влияние оказал томик стихов Роберта Фергюссона — молодого поэта, погибшего на двадцать четвертом году жизни. Он писал стихи на шотландском наречии. Бернс был потрясен тем, какие прекрасные стихи можно писать на «простонародном диалекте». Бернс начал собирать старинные песни и баллады, из них черпать поэзию. А на могиле Фергюссона он позже поставит плиту из гранита с высеченными на ней своими строками:

Ни урны, ни торжественного слова,
Ни статуи в его ограде нет,
Лишь голый камень говорит сурово:
Шотландия! Под камнем — твой поэт!

После смерти отца Бернс стал главой семьи и хозяином новой фермы. Днем он много работал на ферме, а вечерами уходил потанцевать в Мохлин. У него много стихов о девушках, с которыми он танцевал.

В Мохлине Роберт встретил Джин, ставшую его любовью на всю жизнь. По старинному шотландскому обычаю они вначале заключили тайный брак, для этого надо было подписать «брачный контракт», по которому возлюбленные «признают себя навеки мужем и женой». Потом Роберт уехал на заработки, чтобы обеспечить семью. Джин ждала ребенка. 3 сентября 1786 года она родила близнецов -мальчика и девочку, которых назвали в честь родителей Робертом и Джин.

С «брачным контрактом» связана целая история. Родители Джин порвали этот контракт и подали на Бёрнса жалобу в церковный совет и суд. Много было треволнений. Но к этому времени у Бёрнса вышла книга и к нему пришла слава. Потом вышло эдинбургское издание стихов и поэм Бёрнса — после чего его встречали уже везде как славного барда. Его голос услышала вся Шотландия. Церковь официально признала брак — и семья стала жить вместе. Скоро Джин родила еще одного мальчика.

Поэту исполнилось тридцать лет. Он много трудился на новой ферме, писал стихи и даже философские трактаты. От гонораров он отказывался:

Одной мечтой с тех пор я жил:
Служить стране по мере сил
(Пускай они и слабы!),
Народу пользу принести —
Ну, что-нибудь изобрести
Иль песню спеть хотя бы!..

Известная переводчика О. Райт-Ковалева в предисловии к одной из книг Бёрнса пишет, что «последние годы были самыми сложными в жизни Бёрнса. Он был государственным служащим — и закоренелым бунтарем, счастливым отцом семейства — и героем множества романтических приключений, крестьянским сыном — другом «знатнейших семейств»… 21 июля 1796 года поэт скончался, оставив семью без всяких средств. Бёрнса хоронили с помпой: регулярные войска шли церемониальным маршем до кладбища, играли трескучий и бездушный похоронный марш. Джин не могла проводить Роберта: в этот час она родила ему пятого сына. Друзья взяли на себя заботу о ней и детях».

Через много лет английский король назначил вдове Бёрнса пенсию, но Джин от пенсии отказалась.

Бёрнсу поставлено много памятников, но для меня подтверждением признания поэта служит такой факт: молодые русские поэты в качестве эпиграфов в своих книгах приводят строки из Бёрнса и подражают ему. Например, поэт Николай Никишин в сборнике «Лесной разъезд» опубликовал «Лесную балладу»:

Я шел до сумерек, в туман,
Среди некошеных полян
И вдоль оврага.
Мой дом остался в стороне,
Но было лучшее при мне —
Ружье и фляга.
Я постучался в крайний дом —
Найти ночлег и ужин в нем
С прямым расчетом.
За дверью кто-то пошуршал,
И женский голос прошептал:
«Ну кто еще там?»

И эпиграф Никишин взял из Бёрнса: «Так девушка во цвете лет / Глядит доверчиво на свет / И всем живущим шлет привет, // В глуши таясь…»

Берне настолько притягателен своей жизнью, судьбой, поэтикой, красотой, запечатленной в стихах, что всегда будет волновать и поэтов и читателей.

Комментариев к записи Роберт Бернс 25 января 1759 года — 21 июля 1796 года нет

Бехтерев Владимир Михайлович 20 января 1857 года — 24 декабря 1927 года

Бехтерев Владимир Михайлович 20 января 1857 года - 24 декабря 1927 года
Бехтерев Владимир Михайлович 20 января 1857 года - 24 декабря 1927 года

Бехтерев Владимир Михайлович
20 января 1857 года — 24 декабря 1927 года

Владимир Михайлович Бехтерев — выдающийся русский психиатр, один из основателей русской экспериментальной психологии, обладал выдающимися способностями и исключительным трудолюбием.
Будущий великий врач родился 20 января 1857 года в семье мелкого государственного служащего в селе Сорали Елабужского уезда Вятской губернии (ныне село Бехтерево Республика Татарстан). В 1856 году отец, Михаил Павлович, дослужившийся до скромного чина коллежского секретаря, умер от туберкулеза, оставив сиротами троих сыновей. Ему не было и 40 лет.
Самого младшего, Володю, к экзаменам в гимназию готовил старший брат Николай, кое в чем помогала мать. Экзамены он сдал успешно, и комиссия решила зачислить его сразу во второй класс. С 16 августа 1867 года он приступил к занятиям. Позже в «Автобиографии», вспоминая то время, Бехтерев напишет: «Полагаю, что не было сколько-нибудь известной популярной книги по естествознанию, которая бы не побывала в моих руках и не была бы более или менее проштудирована с соответствующими выписками. Нечего говорить, что такие книги того времени, как Писарева, Португалова, Добролюбова, Дрейпера, Шелгунова и других, перечитывались с увлечением по много раз. Нашумевшая в то время теория Дарвина была, между прочим, предметом самого внимательного изучения с моей стороны».
Полученные им во время учебы в гимназии знания позволили Бехтереву в шестнадцать с половиной лет поступить в знаменитую Медико-хирургическую академию в Петербурге, тогда как туда принимали только абитуриентов, достигших 17 лет. В 21 год, закончив обучение, он остался в академии для научного усовершенствования под руководством крупнейшего русского психиатра Ивана Павловича Мержеевского (1838-1908). 4 апреля 1881 года Бехтерев успешно защитил докторскую диссертацию по медицине на тему «Опыт клинического исследования температуры тела при некоторых формах душевных болезней» и получил ученое звание приват-доцента.
1 июня 1884 года, в 27-летнем возрасте, его как особо талантливого ученого, имеющего немало собственных исследований, опубликованных на русском и иностранных языках, командируют на два года за границу. Бехтерев стажируется в лабораториях и клиниках таких всемирно известных специалистов, как лейпцигский невролог Пауль Флексиг (1847-1929), один из основоположников современной нейроморфологии, выдающийся парижский невропатолог Шарко и Вильгельм Вундт, основоположник экспериментальной психологии. Бехтерев оставил у них хорошее о себе впечатление, поразив их широтой интересов и глубиной познаний. Следует отметить, что благодаря посещению клиники Шарко, в которой вовсю кипела работа по изучению гипноза, Бехтерев научился лечить с помощью гипноза и внушения.
Весной 1885 года Бехтерев отправляется в Мюнхен, где знакомится с клиникой и лабораториями знаменитого немецкого психоневролога Бернарда фон Гуддена, трагически погибшего через год, 13 июня, в воскресенье, при спасении душевнобольного короля Людвига II в Штарнбергском озере. Летние месяцы 1885 года молодой ученый провел в Вене. Там его интересовали методы работы «старого знатока мозга» анатома и психиатра Мейнерта. По возвращении в Россию в июле 1885 года 28-летний Бехтерев был назначен приказом министра народного просвещения профессором и заведующим кафедрой психиатрии Казанского университета.
После возвращения из командировки Бехтерев начинает читать курс лекций по диагностике нервных болезней студентам пятого курса Казанского университета. Будучи с 1884 года профессором Казанского университета на кафедре душевных болезней, Бехтерев обеспечил преподавание этого предмета устройством клинического отделения в казанской окружной лечебнице и психофизиологической лаборатории при университете; учредил Общество невропатологов и психиатров, основал журнал «Неврологический вестник» и выпустил ряд своих работ, а также работ своих учеников по различным отделам невропатологии и анатомии нервной системы.
В 1883 году Бехтерев был удостоен серебряной медали Общества русских врачей за статью «О вынужденных и насильственных движениях при разрушении некоторых частей центральной нервной системы». В этой статье Бехтерев обращал внимание на то, что нервные болезни часто могут сопровождаться психическими расстройствами, а при душевных заболеваниях возможны и признаки органического поражения центральной нервной системы. В этом же году его избирают в члены Итальянского общества психиатров.
Наиболее известная его статья «Одеревенелость позвоночника с искривлением его как особая форма заболевания» была опубликована в столичном журнале «Врач» в 1892 году. Бехтеревым была описана «одеревенелость позвоночника с искривлением его как особая форма заболевания» (сейчас более известна как болезнь Бехтерева, анкилозирующий спондилоартрит, ревматоидный спондилит), то есть системное воспалительное заболевание соединительной ткани с поражением суставно-связочного аппарата позвоночника, а также периферических суставов, крестцово-подвздошного сочленения, тазобедренных и плечевых суставов и вовлечением в процесс внутренних органов. Бехтерев также выделил такие заболевания, как хореическая падучая, сифилитический множественный склероз, острая мозжечковая атаксия алкоголиков. Эти, а также другие впервые выявленные ученым неврологические симптомы и ряд оригинальных клинических наблюдений нашли отражение в двухтомной книге «Нервные болезни в отдельных наблюдениях», изданной в Казани.
С 1893 года Казанское неврологическое общество стало регулярно издавать свой печатный орган — журнал «Неврологический вестник», который выходил до 1918 года под редакцией Владимира Михайловича Бехтерева.
Весной 1893 года Бехтерев получил от начальника Петербургской военно-медицинской академии приглашение занять кафедру душевных и нервных болезней. Бехтерев прибыл в Петербург и начал создавать первую в России нейрохирургическую операционную.
В лабораториях клиники Бехтерев вместе со своими сотрудниками и учениками продолжал многочисленные исследования по морфологии и физиологии нервной системы. Это позволяло ему пополнить материалы по нейроморфологии и приступить к работе над фундаментальным семитомным трудом «Основы учения о функциях мозга».
В 1894 году Бехтерев был назначен членом медицинского совета Министерства внутренних дел, а в 1895 году он стал членом Военно-медицинского ученого совета при военном министре и тогда же членом совета дома призрения душевнобольных.
В ноябре 1900 года двухтомник «Проводящие пути спинного и головного мозга» был выдвинут Российской академией наук на премию имени академика К.М. Бэра.
В 1902 году Бехтерев опубликовал книгу «Психика и жизнь». К тому времени Бехтерев подготовил к печати первый том работы «Основы учения о функциях мозга», которая стала его главным трудом по нейрофизиологии. Здесь были собраны и систематизированы общие положения о деятельности мозга. Так, Бехтерев представил энергетическую теорию торможения, в соответствии с которой нервная энергия в мозгу устремляется к находящемуся в деятельном состоянии центру. По мнению Бехтерева, эта энергия как бы стекается к нему по связующим отдельные территории мозга проводящим путям, прежде всего из вблизи расположенных территорий мозга, в которых, как считал Бехтерев, возникает «понижение возбудимости, следовательно, угнетение».
Вообще, работы Бехтерева по изучению морфологии мозга внесли бесценный вклад в развитие отечественной психологии. Его, в частности, интересовал ход отдельных пучков в центральной нервной системе, состав белого вещества спинного мозга и ход волокон в сером веществе, и вместе с тем на основании произведенных опытов ему удалось выяснить физиологическое значение отдельных частей центральной нервной системы (зрительных бугров, преддверной ветви слухового нерва, нижних и верхних олив, четверохолмия).
Занимаясь непосредственно функциями мозга, Бехтерев открыл ядра и проводящие пути в мозге; создал учение о проводящих путях спинного мозга и функциональной анатомии мозга; установил анатомо-физиологическую основу равновесия и пространственной ориентации, обнаружил в коре головного мозга центры движения и секреции внутренних органов и т.д.
После завершения работы над семью томами «Основы учения о функциях мозга» особое внимание Бехтерева стали привлекать проблемы психологии. Бехтерев говорил о равноправном существовании двух психологий: он выделял субъективную психологию, основным методом которой должна быть интроспекция, и объективную. Бехтерев называл себя представителем объективной психологии, однако считал возможным объективное изучение лишь внешне наблюдаемого, т.е. поведения (в бихевиористском смысле), и физиологической активности нервной системы.
Исходя из того, что психическая деятельность возникает в результате работы мозга, он считал возможным опираться главным образом на достижения физиологии, и прежде всего на учение об условных рефлексах. Таким образом, Бехтерев создает целое учение, названное им рефлексологией, которое фактически продолжило дело объективной психологии Бехтерева.
В 1907-1910 годах Бехтерев опубликовал три тома книги «Объективная психология». Ученый утверждал, что все психические процессы сопровождаются рефлекторными двигательными и вегетативными реакциями, которые доступны наблюдению и регистрации.
Для описания сложных форм рефлекторной деятельности Бехтерев предложил термин «сочетательно-двигательный рефлекс». Также он описал целый ряд физиологических и патологических рефлексов, симптомов и синдромов.
Открытые Бехтеревым физиологические рефлексы (лопаточно-плечевой, рефлекс большого веретена, выдыхательный и др.) позволяют определить состояние соответствующих рефлекторных дуг, а патологические (тыльно-стопный рефлекс Менделя-Бехтерева, запястно-пальцевой рефлекс, рефлекс Бехтерева-Якобсона) отражают поражение пирамидных путей. Симптомы Бехтерева наблюдаются при различных патологических состояниях: спинной сухотке, седалищной невралгии, массивных мозговых инсультах, ангиотрофоневрозах, патологических процессах в оболочках основания мозга и т.д.
Для оценки симптомов Бехтерев создал специальные приборы (альгезиметр, позволяющий точно измерять болевую чувствительность; барэстезиометр, измеряющий чувствительность к давлению; миоэстезиометр — прибор для измерения чувствительности и т.д.).
Бехтерев также разработал объективные методы изучения нервно-психического развития детей, связь между нервными и психическими болезнями, психопатии и циркулярный психоз, клинику и патогенез галлюцинаций, описал ряд форм навязчивых состояний, различные проявления психического автоматизма. Для лечения нервно-психических заболеваний он ввел сочетательно-рефлекторную терапию неврозов и алкоголизма, психотерапию методом отвлечения, коллективную психотерапию. В качестве успокаивающего средства широко использовалась микстура Бехтерева.
В 1908 году Бехтерев создал Психоневрологический институт в Санкт-Петербурге и стал его директором. После революции в 1918 года Бехтерев обратился в Совнарком с ходатайством об организации Института по изучению мозга и психической деятельности. Когда институт был создан, Бехтерев занял должность его директора и оставался им до самой смерти. Институт по изучению мозга и психической деятельности был впоследствии назван Государственным рефлектологическим институтом по изучению мозга им. В.М. Бехтерева.
В 1921 году академик В.М. Бехтерев вместе с известным дрессировщиком животных В.Л. Дуровым проводил опыты мысленного внушения дрессированным собакам заранее задуманных действий. Аналогичные опыты проводились и в практической лаборатории зоопсихологии, которой руководил В.Л. Дуров при участии одного из пионеров мысленного внушения в СССР инженера Б.Б. Кажинского.
Уже к началу 1921 года в лаборатории В.Л. Дурова за 20 месяцев исследований было проделано 1278 опытов мысленного внушения (собакам), в том числе удачных 696 и неудачных 582. Опыты с собаками показали, что мысленное внушение необязательно должен проводить дрессировщик, это мог быть опытный индуктор. Необходимо было только, чтобы он знал и применял методику передачи, установленную дрессировщиком.
Внушение проводилось как при непосредственном визуальном контакте с животным, так и на расстоянии, когда собаки не видели и не слышали дрессировщика, а он — их. Следует подчеркнуть, что опыты проводились с собаками, имеющими определенные изменения в психике, возникшие после специальной дрессировки.
Всемирно признанный ученый, академик Бехтерев отличался многогранностью научных интересов. Во всех энциклопедиях после его имени называются сразу три специальности: неврология, психология и психиатрия, и в каждой из них он оставил глубокий след. Перу Бехтерева принадлежит множество работ, посвященных гипнозу, назовем некоторые из них: «Об объективных признаках внушений, испытываемых в гипнозе» (1905); «К вопросу о врачебном значении гипноза» (1893); «Врачебное значение гипноза» (1900); «О гипнотизме» (1911) и т.д.
В конце 1927 года В.М. Бехтерев должен был участвовать в работе I Всесоюзного съезда невропатологов и психиатров и I Всесоюзного съезда, посвященного проблеме воспитания и обучения детей. В Москве он поселился в доме старого знакомого, профессора университета С.И. Благоволина. 22 декабря на открывшемся съезде невропатологов и психиатров В.М. Бехтерева избрали почетным председателем. В тот же день состоялось его последнее публичное выступление: он сделал доклад о коллективном лечении внушением под гипнозом больных наркоманиями и, в частности, алкоголизмом, а также различными формами неврозов; он рассказал о методике коллективной гипнопсихотерапии и о ее преимуществах перед индивидуальным методом лечения, что связано с возникающей при этом своеобразной взаимной индукцией больных.
На следующий день он руководил заседанием съезда, посвященным проблеме эпилепсии. Заседание происходило в здании Института психоневропрофилактики Наркомздрава на Кудринской улице. После заседания В.М. Бехтерев изъявил желание познакомиться с некоторыми лабораториями института. В сопровождении директора и крупных московских психиатров он посетил лабораторию морфологии центральной нервной системы и отдел патофизиологии труда, которым руководил бывший ученик В.М. Бехтерева — Ильин.
Вечером того же дня он был на спектакле в Большом театре, а в 23 часа 40 минут 24 декабря 1927 года крупнейший нейроморфолог, невропатолог и психиатр В.М. Бехтерев скончался.
В.М. Бехтерев оставил собственную школу и сотни учеников, в том числе 70 профессоров. Однако ни один из его учеников не смог заменить покойного ученого-энциклопедиста, наделенного блестящими организаторскими способностями. Психоневрологическая академия, созданная им, вскоре распалась.

Комментариев к записи Бехтерев Владимир Михайлович 20 января 1857 года — 24 декабря 1927 года нет

Башлачев Александр Николаевич 27 мая 1960 года – 17 февраля 1988 года

Башлачев Александр Николаевич 27 мая 1960 года – 17 февраля 1988 года
Башлачев Александр Николаевич 27 мая 1960 года – 17 февраля 1988 года

Башлачев Александр Николаевич
27 мая 1960 года – 17 февраля 1988 года

…СЕМЬ КРУГОВ БЕСПОКОЙНОГО ЛАДА

После долгих уговоров и объяснений Александр Башлачев, наконец, согласился записать свои песни в одной из студий ВГИКа. Все было готово для съемок, но как на грех накануне в студийном павильоне возник пожар, и запись пришлось отложить. Вечером следующего дня Саша уехал в Ленинград. А вскоре оттуда пришло трагическое известие: Башлачев выбросился из окна восьмого этажа. И сразу же вспомнился короткий эпизод нашей давней встречи — на вопрос: «А чего же собственно ты хочешь?» — он с улыбкой ответил: «Я хотел бы быть ветром…»
«Талант всегда пробьет себе дорогу» — такая формула стала широковещательной, оптимум ни к чему не обязывающей. Но мне думается, талант и не должен уметь пробиваться. Конечно, иногда эти качества совмещаются и художник вынужден быть бойцом. Но сколько талантов загублено в давке…
А. Башлачев тоже никогда не пытался пробиться, напечататься, записаться на фирме «Мелодия», можно сказать, что он был равнодушен к официальному успеху. Ответным равнодушием платили ему органы культуры, издательства, студии грамзаписи, радио, кино, телевидение. «Непрофессиональный» автор (как Б. Гребенщиков, М. Науменко, Ю. Шевчук…) просто не укладывался в существующие структуры, многочисленные положения, инструкции. Но, к счастью, научно-техническая революция XX века создала возможность для широкого распространения аудио-средств, магнитофоны (пусть с худшим, чем на профессиональных студиях качеством) обеспечили тиражирование любительских записей. Возникла парадоксальная ситуация, при которой ни разу не переданные по радио, не показанные по телевидению произведения и их авторы становились известными в стране и за ее пределами.
Так же спокойно вошел в контекст нашей культуры А. Башлачев. Сегодня сохранились его записи на магнитофонных катушках, где слышен живой голос, с болью, сомнениями, страстью сказавший о нас с вами, о нашем времени и нашей жизни. Остались фотографии, нередко плохие по качеству, слабые, непрофессиональные по технике видеозаписи. Осталось и чувство щемящей боли, неясной вины, любовь и тайна его смерти.
Александр Башлачев родился в Череповце. Окончил Уральский университет, факультет журналистики. Учась в университете, играл с местными рок-группами. Написал несколько песен для свердловской группы «Наутилус Помпилиус», тогда еще никому не известной. (Магнитоальбом «Али-баба и сорок разбойников», 1982.)
После окончания университета начал работать в череповецкой газете «Коммунист». Через полгода оставил место службы, отдавая все силы сочинительству и выступлениям на концертах. Жил в Ленинграде и Москве, ездил с гитарой по стране.
А. Башлачев поразительным образом совмещает в своем творчестве традиции русской поэтической мысли, фольклорные корни и современные новации в части содержания и формы. Он одновременно документален и художествен. Метафора в его сочинениях возникает из сочетания фактов и деталей. В его песни нужно вживаться. Это целый космос, имеющий множество оттенков, голосов, ведущих диалог друг с другом и слушателем. Поражает дар Башлачева простыми словами сказать о многом, о вечном и глубоко личном, почти интимном.
Образ часто возникает между строк. Отсюда несколько планов, слоев, кругов. Первый круг — буквальный, вещественный и зримый. Его строки, как картины, отпечатываются в сознании, они имеют звук, свет и цвет. И все это словно движется в пространстве, где меняется местность, где живое дается через внутреннее состояние.

Звенели бубенцы
И кони в жарком мыле
Тачанку пронесли навстречу целине
Тебя, мой бедный друг, в тот вечер ослепили
Два черных фонаря под выбитым пенсне…
(«Петербургская свадьба»)

Второй круг, можно сказать, философский, но возникающий на сетке тончайших ассоциаций.
Сегодня город твой стал праздничной открыткой,
Классический союз гвоздики и штыка.
Заштопаны тугой, суровой, красной ниткой
Все бреши твоего гнилого сюртука.
(«Петербургская свадьба»)
Многомерность, неоднозначность поэтики А. Башлачева характерны для искусства XX века. Монолог у Башлачева всегда направлен на отклик, на ответную реакцию. Автор не навязывает слушателю свое отношение, а ставит его перед загадкой, заставляет размышлять, понимать и чувствовать художественный образ.
По тетрадям А. Башлачева можно проследить процесс поисков структуры, темпо-ритмической интонации будущей песни. Некоторые строки пропускаются, отсутствуют слова, рифма свободно гуляет сверху вниз. А следующий вариант, на другой странице более полный, измененный. Почти ничего не зачеркивается, песня словно проявляется на бумаге, проступает как изображение на фотографии. Кажется, что в стихотворных строчках он уже слышал, «видел» музыку. Ноты от знал, но песен своих не записывал никогда.
Работа над музыкой и стихами шла постоянно. На концертах он пел и играл по-разному, все время искал новые ритмы, новые музыкальные фразы. Случались и такие концерты, которые он тяжело переживал, но никогда, никому ни при каких обстоятельствах не жаловался и не винил публику. Правда, непонимание своих песен воспринимал мучительно, с болью, но сжигая обиды, принимался за новые. Он хотел быть понятым, что бы ни говорили сейчас по этому поводу.
Чтобы убедиться, что стихи и музыка слиты в едином образе, достаточно услышать песню «Абсолютный вахтер». Это вальс, но не беспечный и сентиментальный, а страшный, трагичный, безысходный и ассоциируется с механической, регламентированной схемой — жесткой, тупой и агрессивной. Вальс становится символом определенной эпохи, документом своего времени. Здесь проявляется дар А. Башлачева обнажить сущность вещей. Патефон не просто старый, а пожилой «… собирает иглой ностальгический вальс». «С» на конце фразы растягивается, слышно шипение иглы, и возникает осязаемый художественный образ.
Отечественная рок-музыка многим обязана литературе. С самого начала своего рождения на нашей почве она шла от мощной литературной традиции, впрочем, как и классическая русская музыка XIX века. Поэтому такое колоссальное значение в нашей формирующейся рок-традиции имеет текст, литературное содержание. Надо отметить, что творчество Тютчева, Хлебникова, Блока, Брюсова, Маяковского, Ахматовой, Цветаевой, Пастернака, Заболоцкого… влияло и продолжает влиять на поэтическую основу рок-музыки. Что же касается музыкальных истоков, то была принята форма и освоена техника западной модели рок-музыки, разумеется, сначала через подражание.
Наши рокеры, если так можно сказать, шли тем же эволюционным путем, что и музыканты XIX века. Но путь этот мог бы быть более плодотворным, если бы с самого начала рок-музыку признали официально. Фактически отечественный рок был допущен на сцену, принят средствами массовой информации совсем недавно. Правда, далеко не всеми.
Любой авангардизм лишает устойчивости традицию и создает художественную новацию. Но чтобы создать новое, необходимо знать, что ломаешь, или вернуться к забытой, прерванной традиции. Башлачев сочинял поразительные по глубине и силе песни, уходящие корнями в языческую культуру Древней Руси. Некоторые композиции, например «Егоркина былина», звучат словно заклинание, наговор» Но сюжет былины включает в себя не только «преданья старины глубокой», а и мифологемы, идущие от реалий уже XX века. Так в шатрах, стоящих над рекой, в тереме, вышитых черным крестиком на цыганской шали, появляются космонавты, популярные артисты. Но «эклектика» здесь оправдана. Башлачев не разрывает связь времен, он осознает непрерывность исторического процесса, живую «сцепляемость» событий и фактов.
Любопытная деталь — Саша всегда носил на шее колокольчики. На концертах они вторили гитаре, дополняя выступление различными смысловыми оттенками. То они были бубенцами коней, то это были колокола славы, то… «да что там у тебя звенит, какая мелочишка.»
Лес, огонь, вода, дым, ручей, поле… — составляющие образы космогонической структуры художественного мира, озвученного и одушевленного гитарой и звоном колокольчиков. «Небо над нами — это колокол без языка. Раньше язык был, но теперь небо пустое, и мы — рассыпанные по полю колокольчики…» — так объясняет А. Башлачев свою программную вещь «Время колокольчиков», ставшую гимном рок-движения.

Долго шли зноем и морозами.
Все снесли и остались вольными.
Жрали снег с кашею березовой.
И росли вровень с колокольнями.
Если плач — не жалели соли мы.
Если пир — сахарного пряника.
Звонари черными мозолями
Рвали нерв медного динамика.
Что ж теперь ходим круг да около
На своем поле, как подпольщики?
Если нам не отлили колокол,
Значит, здесь время колокольчиков.
Загремим, засвистим, защелкаем!
Проберет до костей, до кончиков.
Эй, братва! Чуете печенками грозный смех
Русских колокольчиков?
И пусть разбит батюшка Царь-колокол.
Мы пришли. Мы пришли с гитарами.
Ведь биг-бит, блюз и рок-н-ролл
Околдовали нас первыми ударами.
И в груди — искры электричества.
Шапки в снег — и рваните звонче.
Свистопляс! Славное язычество.
Я люблю время колокольчиков.

Увы, сегодня колокольчики Башлачева умолкли. Друзья поэта собираются организовать ежегодный фестиваль имени А. Башлачева. Рок-группы готовы перечислить деньги на издание его книги стихов. Фирма «Мелодия» собирается выпустить пластинку. Бум уже начался. Обидно, Слишком поздно…
Короткую жизнь — семь кругов беспокойного лада
Поэты идут… и уходят от нас на восьмой…

Комментариев к записи Башлачев Александр Николаевич 27 мая 1960 года – 17 февраля 1988 года нет

Батый (Бату) Саин-хан 1208 год —1255 год

Батый (Бату) Саин-хан 1208 год —1255 год
Батый (Бату) Саин-хан 1208 год —1255 год

Батый (Бату) Саин-хан
1208 год —1255 год

Батый (Бату-хан) – один из выдающихся политических деятелей XIII века, сыгравший значительную роль в истории многих стран Востока, Руси, Восточной Европы. Но до сих пор нет ни одного его жизнеописания. Несмотря на свое значение в истории, он остается Батыем Неизвестным, Батыем Забытым.
Как же так получилось, что историки обошли вниманием такого известного деятеля? Почему и современные ему хронисты на страницах своих трудов не уделили ему место, соразмерное его деяниям?
В самом деле, что известно о Батые сегодня? «Батый (Бату) (1208-55), монгольский хан, внук Чингисхана. Предводитель общемонгольского похода на Русь и Восточную Европу (1236-43), хан Золотой Орды» — вот и все, что можно узнать о Батые из любого энциклопедического или биографического словаря.
Конечно, Бату не был столь эффектной личностью, символом Средневековья, как, например, Ричард Львиное Сердце или Людовик Святой, султан Саладдин или св. Фома Аквинский, Чингис-хан или Чезаре Борджа. Он не прославился подвигами на поле брани, благочестием в делах веры, не оставил после себя научных трудов или произведений искусства.
Но он оставил нечто более значительное – государство, которое сегодня известно под названием Золотой Орды. Государство, которое на многие годы пережило своего основателя, и преемниками которого в разные времена считались Московское царство и Российская империя, а сегодня причисляют себя к ним также Россия и Казахстан.
Деяния королей Ричарда I или Людовика IX, Саладдина или Чезаре Борджа могут стать (и уже стали) сюжетом не одного авантюрного романа. Жизнь Батыя больше соответствует жанру политического детектива, поскольку представляет собой цепь загадок, большинство из которых еще только предстоит раскрыть исследователям.
И загадки эти начинаются с самого рождения основателя Золотой Орды и касаются всей его жизни, которую можно разбить на три этапа, каждый из которых оставил существенный след в истории многих стран Азии и Европы, не говоря уже о России.
Каким же на самом деле был Батый? Что из себя представляла его деятельность? Почему хронисты и историки не уделили ему достаточно внимания в своих трудах?
Жизнь первая: потомок Золотого рода
Бату родился в год земли-змеи (1209). Его отцом был Джучи, старший сын самого Чингис-хана. Незадолго до его рождения Джучи покорил «лесные народы» Забайкалья и енисейских киргизов. Его семья, видимо, сопровождала его в этом походе, и Бату, скорее всего, появился на свет где-то на территории современной Бурятии или Алтая.
Недруги Чингис-хана и его семейства уверяли, что Джучи вовсе не сын своего отца: его мать Борте, старшая супруга Чингис-хана, в молодости была похищена племенем меркитов, и Джучи родился вскоре ее возвращения из плена. Поэтому были серьезные подозрения, что настоящим отцом Джучи был меркитский нойон Чильгир-Бохо. Но сам Чингис-хан признавал Джучи своим старшим сыном. И даже самые злейшие враги Бату никогда не осмеливались усомниться в его происхождении от Чингис-хана.
Разделив владения между сыновьями, Чингис-хан выделил Джучи самый большой удел, в который вошли Хорезм, Западная Сибирь, Урал. Ему были также обещаны все земли дальше на Западе, докуда дойдут копыта монгольских коней. Но отцу Бату так и не пришлось воспользоваться отцовской щедростью. Вскоре отношения между Чингис-ханом и его первенцем обострились. Джучи не одобрял чрезмерных завоевательных устремлений отца и под предлогом болезни неоднократно отказывался участвовать в его походах. Ставший к старости очень подозрительным, Чингис-хан легко поверил недругам Джучи, утверждавшим, что его старший сын замышляет против него восстание. И когда весной 1227 г. Джучи, выехавший на охоту, был найден в степи с переломанным позвоночником (по другим сведениям – отравлен), все сразу заподозрили, что он убит по приказу отца, а некоторые монгольские летописи даже прямо говорят об этом. Но самих убийц так и не нашли.
Вскоре в Улусе Джучи состоялся курултай, которому предстояло выбрать преемника умершему правителю. И тут пришел приказ от Чингис-хана: избрать наследником Джучи его сына Бату, иначе, пригрозил Чингис-хан, он сам примет власть над владениями старшего сына. Многих нойонов выбор Чингис-хана удивил: Бату в год смерти отца исполнилось только 18 лет, он не был старшим сыном, не отличался ни богатырской силой, ни крепким здоровьем, не успел еще проявить себя ни полководцем, ни правителем. Но никто не осмеливался противоречить воле Чингис-хана. К тому же, молодой, неопытный царевич представлялся нойонам более подходящим правителем, чем его властный дед. Поэтому на курултае Бату был единогласно избран преемником отца.
Как и следовало ожидать, никакой реальной власти Бату не получил. У него не было даже личного удела: все области Улуса Джучи он вынужден был раздать своим братьям – в благодарность за то, что они признали его главным. А власть над войсками получил самый старший из сыновей Джучи — Орду-Ичен. Таким образом, старшинство Бату сводилось лишь к тому, что он олицетворял Улус Джучи и выполнял некоторые священные функции (как хазарский каган или японский император во времена сёгунов).
Летом 1227 г. умер Чингис-хан, переживший старшего сына не более чем на полгода. И Бату должен был отправиться в Монголию на Великий курултай, который должен был избрать преемника Чингис-хану. Было заранее известно, что преемником станет третий сын Чингис-хана Угедэй, а Бату знал, что его отец и Угедэй не слишком ладили. Но Угедэй сразу после избрания в 1229г. подтвердил титул Бату и пообещал помочь ему в завоевании земель на Западе.
Обещанного три года ждут: в 1230г. Угедэй возглавил поход монголов на китайскую империю Цзинь, и Бату вынужден был несколько лет сопровождать «дядю-хагана» в китайском походе. В 1234г. Цзинь пала, и откладывать поход на Запад дальше оставалось невозможно. И на очередном курултае в 1235г. было принято решение послать группу царевичей-Чингизидов на завоевание Запада. Среди этих царевичей были старший сыновья всех сыновей Чингис-хана, так что поход на Запад стал общемонгольским делом. И Бату понимал, что новоприобретенные владения придется делить с одиннадцатью родственниками. Ему следовало действовать решительно, чтобы не потерять и эти, еще не завоеванные владения.
Жизнь вторая: полководец
Первый переворот Батыя и завоевание Волжской Булгарии
Фактически походом командовал один из опытнейших полководцев Чингис-хана — Субэдэй-багатур, но было понятно, что гордые Чингизиды не признают своим предводителем пол-ководца, менее знатного, чем они сами. Поэтому было решено, что из их числа будет избран главнокомандующий – джехангир. Хитрый Угедэй не стал назначать его, предоставив царевичам возможность самим избрать себе предводителя. На этот пост мог претендовать любой из 12 царевичей, отправившихся в поход, но победу на выборах одержал Бату.
Формально причиной его избрания стало то, что он уже имел опыт борьбы с будущими противником: еще в 1221-1224гг. он сопровождал Субэдэй-багатура и его соратника Джэбэ-нойона в походе на Хорезм и на кипчаков (половцев); и даже, якобы, принял участие в битве на р. Калке в 1223г., где небольшое монгольское войско разгромило объединенные силы половцев и князей Южной Руси. Но на самом деле, воспользовавшись тем, что сбор войск для похода происходил в его владениях, Бату, видимо, просто-напросто совершил военный переворот: с помощью своих братьев и при поддержке войск (набранных преимущественно в его владениях) он «убедил» других претендентов избрать вождем именно его. Его противникам пришлось смириться с таким положением дел. Пока…
Войска монголов насчитывали около 135 000 воинов. Часть этих войск была отправлена в Южное Поволжье, в поход на племена кипчаков, аланов и других племен. А большая часть армии в 1236г. двинулась на Волжскую Булгарию – некогда могущественное и богатое государство, теперь представлявшее собой просто объединение полунезависимых княжеств. Правители этих княжеств, равно как и кочевавшие в Нижнем Поволжье коипчакские племена, враждовали между собой, и некоторые из них даже стали на сторону монголов, надеясь, что те помогут им справиться с их противниками. Через год Волжская Булгария склонилась перед монголами.
Если верить русским летописям, войска Бату прошли по Волжской Булгарии огнем и мечом, истребив большую часть населения, не пожалев ни стариков, ни детей. Но вряд ли Бату, уже заранее избравший Булгарию в качестве собственного улуса, действительно подверг разорению свои будущие владения. Но вскоре некоторые из булгарских князей, прежде принявшие сторону Бату, обеспокоиллиь тем, что монголы не намереваются уходить из Поволжья. Они подняли восстание, которое было подавлено Субэдэй-багатуром гораздо более жестокими методами, чем те, которые джехангир использовал прежде. Восстание началось в 1240 г., а тогда, в 1237, подчинение булгар, казалось, было завершено, и ничто не препятствовало Бату продолжить поход далее на Запад. А далее на Запад была Русь.
«Батыев погром»
Одна из главных загадок похода Батыя на Русь – зачем ему вообще понадобился этот поход? Покорив Волжскую Булгарию, он приобрел себе обширный, богатый улус, в котором мог безбедно провести остаток жизни. И, тем не менее, он двинулся в опасный поход на куда более сильного врага, чем булгары, оставив за спиной все еще непокоренные народы Поволжья. Похоже, не он один принимал решения и вынужден был подчиниться воле своих родственников из Каракорума и соратников по походу, также мечтавшим о славе полководцев и новых владениях.
Первым русским государством, с которым пришлось вступить в войну джехангиру, стало Рязанское княжество. Вторжение началось с загадочного убийства рязанских послов, среди которых был даже сын князя. «Загадочного», потому что обычно монголы послов не убивали и сами жестоко карали за их убийство (вспомним судьбу русских князей, попавших в плен после битвы на Калке). Скорее всего, послы совершили какое-то неслыханное оскорбление, — не нарушение этикета, незнание которого монголы для первого раза могли извинить, а что-то более серьезное.
В декабре 1237 г., разгромив в «Диком поле» основные силы рязанских князей, войска Бату в течение двух недель захватили самые значительные города княжества, а после пятидневной осады — и саму Рязань, в которой погиб князь Юрий Игоревич и все его семейство. Остатки рязанских войск с племянником убитого князя Романом во главе отошли к Коломне, находившемуся на границе Владимиро-Суздальской Руси, и приготовились к последней битве с кочевниками. Но тут против монголов выступил новый противник – Юрий II Всеволодович, Великий князь Владимирский и Суздальский.
Похоже, что монголы вовсе не стремились к войне с Суздалем. Более того, можно даже утверждать, что Бату и Юрий II имели некоторые общие интересы. В то время как войска Улуса Джучи совершали первые два похода на Волжскую Булгарию (в 1229 и 1232 гг.) суздальские войска громили главного союзника булгар – мордовского князя Пургаса. Да и разорение Рязанской земли было выгодно Суздалю – давнему сопернику Рязани. Но Великого князя обеспокоило слишком стремительное продвижение степняков к его границам, и он принял решение поддержать рязанцев, — возможно, рассчитывая на их покорность в дальнейшем. Кроме того, он полагал, что война с Рязанью сильно подорвала военную мощь монголов, и рассчитывал без труда разгромить их и прогнать обратно в степи.
Поэтому в январе 1238 г. войска монголов у Коломны встретились не только с остатками рязанских войск, но и с многочисленной дружиной Великого князя, усиленной ополчением всей Владимиро-Суздальской Руси. Не ожидавшие вмешательства нового врага, передовые монгольские отряды поначалу были потеснены: в сражении даже погиб Кулькан – самый младший сын Чингис-хана (один из наиболее влиятельных противников Бату). Но вскоре подошли основные силы джехангира и, как обычно, степная конница, взяла верх над менее подвижными пешими войсками противника. Лишь небольшая часть владимирской дружины уцелела. Бату, оставив основные силы осаждать Коломну, двинулся к Москве и взял ее после пяти дней непрерывных штурмов. В конце января монголы двинулись к Владимиру.
Великий князь не ожидал такого скорого разгрома своих основных сил и потому, растерявшись, принял еще одно поспешное решение: оставив столицу на попечение своих сыновей, сам отправился на север, где планировал набрать новые войска и привлечь к войне своих братьев-князей. Он надеялся, что Владимир — огромный город с большим населением и сильным гарнизоном, — удержит врагов достаточно долго, а затем новые войска атакуют монголов с тыла и без труда разгромят их. Но вышло по-иному.
Монголы, овладевшие в совершенстве искусством осады городов еще за время войн в Китае и Хорезме, 2 февраля осадили Владимир. Уже 5 февраля один из туменов с налета захватил практически беззащитный Суздаль. 8 февраля состоялся решающий штурм, и столица Северной Руси пала; вся великокняжеская семья погибла.
Февраль 1238 г. стал «злым месяцем» для Руси: не встречая значительного сопротивления, Бату позволил своим родичам возглавить отдельные отряды, рассеявшиеся по Северо-Восточной Руси. За две недели было захвачено 14 городов, в том числе Ростов, Углич, Стародуб, Переяславль-Залесский, Юрьев… А 4 марта один из этих отрядов почти случайно натолкнулся на лагерь Юрия II на реке Сить и в жестоком бою разгромил наспех собранные войска; сам Великий князь был убит. Владимиро-Суздальская Русь более была не в состоянии оказать захватчикам организованное сопротивление
Следующим государством на пути победоносных войск Бату был Великий Новгород. Войска джехангира произвели «демонстрацию силы»: в марте 1238г. они осадили и взяли передовой новгородский форпост Торжок. Но Новгородский князь Ярослав не собирался повторять ошибок своего брата и не ответил на провокацию степняков. Именно это (а не весенняя распутица или ослабление монгольских войск, как полагали историки прошлых веков) побудило Бату повернуть свои войска на юг, не дойдя до Новгорода всего 200 верст.
Аналогичным образом он поступил и с Черниговским княжеством: в конце марта был осажден его пограничный город Козельск. Правда, тут монголам не удалось ограничиться традиционной осадой в течение нескольких дней: козельцы оборонялись семь недель, до середины мая. Только когда к джехангиру подошли отставшие отряды с осадными машинами, город удалось взять. Как и Ярослав Новгородский, Михаил Черниговский проявил на этот раз благоразумие, и не начал крупную войну с монголами после взятия Козельска.
Не встречая больше угрозы со стороны русских государств, Бату к лету 1238г. уже был в Приволжских степях, где собирался заняться созданием собственного улуса.
Монголы «в Европах»
Бату был бы и рад закончить поход, но ему не дали этого сделать: Великий хан Угедэй требовал продолжения завоеваний, да и соратники джехангира не желали целиком уступать ему славу полководца, хотели проявить себя в будущих кампаниях. В течение 1239 г. Бату позволил некоторым своим родичам предпринять небольшие рейды на мордву и мокшу, на уже разоренное Рязанское княжество, на Переяславль-Южный. Но откладывать большой поход он больше не мог, и в конце лета 1240 г. вторгся в Южную Русь. Собственно, Русь ему покорять было ни к чему, но через нее лежал путь в Венгрию, куда бежал половецкий хан Котян, с которым у монголов были давние счеты – еще со времен войны Чингис-хана с Хорезмом.
Но при попытке монголов договориться с Киевом князь Михаил (он же Черниговский) легкомысленно приказал убить послов джехангира. Затем, помня судьбу своих родичей, разбитых на Калке, бежал из города, предоставив киевлянам расплачиваться за свое преступление. «Мать городов русских» была осаждена 6 сентября 1240г. и пала окончательно 6 декабря. Пока основные силы джехангира осаждали Киев, часть его войск 18 октября захватила Чернигов. Бату спешил в Венгрию, и потому Галицко-Волынская Русь отделалась сравнительно легко: в начале 1241г. были захвачены и разорены только несколько городов (включая, правда, обе столицы – Галич и Владимир-Волынский), а небольшие и хорошо укрепленные города либо сумели отбиться, либо вообще не подвергались штурму.
Венгерский король Бела IV сам пошел на конфликт с монголами, предоставив убежище половецкому хану Котяну и резко отвергнув требования монголов о выдаче половцев. Это была его первая ошибка. Вторую он совершил несколько позже, позволив своим аристократам расправиться со старым ханом, в результате чего 40 тысяч половецких воинов, разорив владения Белы, ушли от него в Болгарию. Но войны с монголами уже нельзя было избежать.
Рейд монголов в Европу был тщательно продуман Субэдэй-багатуром и блистательно осуществлен его учеником Бату. Армия монголов (в которую также входили представители покоренных народов – от хорезмийцев и половцев до русских) была разделена на три колонны, каждая из которых с успехом выполнила поставленную перед ней задачу.
Самая северная колонна под командованием Кадана и Байдара, внуков Чингис-хана, двоюродных братьев Бату, вторглась в Польшу, захватила несколько городов и 9 апреля 1241г. в битве у Лигницы разгромила объединенные войска поляков, чехов и немецких рыцарей. Этот разгром сделал Польшу практически беззащитной перед нашествием степняков. Но Байдар и Кадан, выполнив свою задачу, ушли из Польши и двинулись в Словакию, направляясь на соединение с основными силами джехангира.
Вторая колонна под командованием самого Бату перевалила через Карпаты и вторглась в Венгрию. Узнав о разгроме потенциальных союзников венгров у Лигницы, Бату два дня спустя, 11 апреля 1241 г. нанес страшное поражение венгерскому королю на р. Шайо, в котором погибло не то 60, не то 100 тысяч венгров и немцев. Не давая врагу опомниться, монголы на плечах отступавших венгров ворвались в Буду и Пешт, а затем двинулись дальше на Запад, в погоню за бежавшим королем.
Наконец, третья колонна под командованием самого Субэдэй-багатура действовала на территории нынешней Румынии, а потом соединилась в Венгрии с силами Бату.
Когда силы монголов вновь собрались воедино, Бату приказал Субэдэй-багатуру и Кадану двинуться в Далмацию в погоню за королем Белой (которого, сразу скажем, не сумели настигнуть), а сам в январе 1242 г. захватил столицу Венгрии Эстергом.
Восточная Венгрия оказалась во власти «выходцев из Тартара». Сами венгры называют период господства монголов в Венгрии (кон. 1241-весна 1242 гг.) «тартарьярас» и считают одним из тяжелейших периодов своей истории. Но, кажется, Бату вовсе не собирался уничтожать страну, он приказал заняться восстановлением хозяйства и даже привлек к сотрудничеству часть венгерских и немецких феодалов, которым удалось убедить население вернуться обратно в города и деревни.
Правители Европы, между тем, воспринимали пришествие монголов как кару небесную и совсем не были готовы оказать им сопротивление. Один король-крестоносец – Людовик Французский – готовился принять мученический венец в случае вторжения варваров во Францию. Другой – император Фридрих II – отправил даже посольство к Бату, одновременно готовя корабль для бегства в Палестину в случае неудачи этого посольства.
И в таких условиях просто как божья милость была воспринята весть о том, что монголы уходят из Европы: такой приказ был отдан Бату весной 1242 г. Причина такого неожиданного приказа – это еще одна загадка его биографии.
Жизнь третья: Саин-хан
Батый против Монголии
Русские историки уверяли, что Бату заставила повернуть упорная борьба русского народа в тылу его войск. Вряд ли это было так: из Руси его войска ушли, не оставив ни наместников, ни гарнизонов, так что русским просто было не с кем «упорно бороться»; более того, воины из Южной Руси с готовностью приняли участие в походе войск монголов на своих старинных соперников — «угров» и «ляхов». Европейским же историкам нравится идея о том, что превосходно вооруженные и обученные рыцари остановили натиск легкой конницы «варваров». И это также неверно: выше уже было сказано о том, какая судьба постигла славное рыцарство у Лигницы и Шайо; равно как и о моральном состоянии государей-рыцарей…
Причиной ухода Бату из Европы было выполнение его намерений – уничтожение хана Котяна и обеспечение безопасности границ своих новых владений. А поводом послужила смерть Великого хана Угедэя: он умер в конце 1241 г. Получив это известие, трое влиятельных царевичей из армии Бату – Гуюк, сын Угедэя, Бури, внук Джагатая и Монке, сын Тулуя, покинули войска и двинулись в Монголию, готовясь вступить в борьбу за освободившийся трон. Наиболее вероятным кандидатом считался Гуюк, который был злейшим врагом Бату, и джехангир предпочел встретить воцарение своего недруга не в далекой Венгрии, а в собственных владениях, в Улусе Джучи (который сегодня называют Золотой Ордой), где у него под рукой были и средства, и войска. Так Бату лишился звания джехангира, но стал фактическим правителем правого крыла Монгольской державы, а после смерти в мае 1242 г. Джагатая, последнего сына Чингис-хана – и главой всего рода Борджигин («ака», т. е. «старший брат»), из которого происходил Чингис-хан и его потомки.
Выборы преемника Угедэя затянулись на пять лет. И хотя в 1246 г. Гуюк был избран Великим ханом, Бату уже подготовился к возможной войне с ним. В качестве главы рода Бату пользовался таким большим авторитетом, что Гуюк вынужден был первое время признавать его своим соправителем в западных уделах. Ему даже пришлось смириться с тем, что Бату выдает собственные жалованные грамоты (ярлыки) и утверждает вассальных правителей – русских князей, сельджукских султанов, грузинских царей… Но было ясно, что подобное согласие долго не продлится.
В начале 1248 г. Гуюк, собрав значительные силы, двинулся к границам Улуса Джучи. Формально он лишь потребовал от Бату прибыть и выразить ему покорность, поскольку тот не присутствовал на курултае, избравшем Гуюка. Но оба прекрасно понимали, что на самом деле в Монгольской империи началась междоусобная война, и только гибель одного из них сможет ее прекратить. Более расторопным оказался Бату: около Самарканда Гуюк как-то очень своевременно скончался; и сами монголы, и иностранные дипломаты были уверены в том, что Бату подослал к нему отравителей.
Прошло еще около трех лет, и в 1251 г. Бату произвел еще один переворот: его брат Берке и сын Сартак привели в Монголию несколько десятков тысяч воинов из Улуса Джучи, собрав монгольских Чингизидов, заставили их выбрать Великим ханом лучшего друга Бату — Монке. Новый государь, конечно, также признал своего друга и покровителя соправителем. Годом позже, в 1252 г. сторонники семейства Гуюка составили заговор с целью убийства Монке, но он заговор раскрыл и казнил большинство заговорщиков. Некоторые из его врагов – Бури, внук Джагатая и Эльджигитай, племянник Чингис-хана, были отправлены к Бату, который не смог отказать себе в удовольствии лично расправиться с давними противниками.
Казалось бы, на этом противостояние Каракорума и Улуса Джучи должно прекратиться, но не тут-то было: Монке оказался далеко не таким покладистым правителем, как рассчитывал Бату. Он начал всячески укреплять центральную власть и ограничивать права улусных владетелей, самым влиятельным из которых был как раз Бату. И самое обидное, последнему приходилось подчиняться: что сказали бы другие Чингизиды, откажись он повиноваться Великому хану, за которого сам так настойчиво агитировал?
И Бату пришлось пойти на ряд уступок Монке: он вынужден был разрешить провести в Улусе Джучи перепись населения, направил часть своих войск на помощь Хулагу, брату Великого хана, который готовился выступить в поход на Иран. Но и Монке, в свою очередь, должен был пойти на компромисс с кузеном: он признал за правителями Улуса Джучи право контролировать политику Волжской Булгарии, Руси, Северного Кавказа. Но земли Ирана и Малой Азии до самой смерти Бату оставались яблоком раздора между Сараем и Каракорумом, а после смерти Бату и Монке ханы Золотой Орды и потомки Хулагу вступили в открытую войну за них.
Отношения между Бату и Монке со временем сильно обострились, но оба правителя были, прежде всего, государственными деятелями и всеми силами старались не допустить раскола Монгольской империи; и внешне они оказывали друг другу знаки полного взаимного уважения. Однако, деятельность Бату по защите своей автономии очень скоро дала плоды: уже при его внуке Менгу-Тимуре, в 1270-х гг., Золотая Орда стала полностью независимым государством.
Батый и Русь
В русской исторической традиции Батый очень долго считался «врагом номер один». В русских летописных источниках он представлен этаким кровожадным варваром, который только и делал, что разорял русские города и казнил князей, вызывая их к себе в Орду. Как же на самом деле складывались его отношения с Русью?
В 1243 г. Бату выдал свой первый ярлык иноземному государю – Великому князю Ярославу II Всеволодовичу. Этим он признавал Ярослава «старейшим в русской земле», а тот, принимая ярлык, соглашался считаться вассалом-союзником монгольского правителя. Но этот ярлык был временным: в 1246 г. Гуюк был избран Великим ханом, и Ярославу пришлось ехать к нему за подтверждением ярлыка Бату. Из Монголии он не вернулся: говорили, что его отравили по приказу Гуюка и его матери.
Еще в 1241 г. был захвачен в плен и казнен в Орде князь Мстислав Рыльский, возглавивший партизанскую борьбу в Южной Руси против монголов. Его судьбу вскоре разделили еще два князя из Черниговской династии: Михаил Черниговский за попытку привлечь западных монархов к борьбе против Золотой Орды (поводом для казни послужило неуважение к изображению Чингис-хана, которому он отказался поклониться) и сын Мстислава Андрей – по причинам, оставшимся загадкой (формально он был обвинен в том, что уводил коней из ордынских владений и продавал их на Запад). Оба князя были убиты в 1246 г., и Черниговская земля пришла в упадок.
Зато другой влиятельный князь Южной Руси Даниил Галицкий в 1245 г. побывал у Бату, сумел расположить его в свою пользу и был признан государем в своих землях., Это сразу же повысило его авторитет среди восточноевропейских государей. Ловкий дипломат, Даниил до поры до времени скрывал свои истинные намерения в отношении Орды.
Надо сказать, что дела Руси не слишком интересовали Бату: он гораздо больше внимания уделял Волжской Булгарии, областям Ирана, Малой Азии, государствам Кавказа. Там он утверждал правителей, разбирал ссоры между ними, строил и отстраивал города, способствовал развитию торговли. Что же касается русских земель, то уже с конца 1240-х гг. он поручил этот регион своему сыну и наследнику Сартаку, который в 1252 г. организовал так называемую «Неврюеву рать», которую историки также вменяют в вину Батыю.
У Ярослава II оставалось несколько сыновей. Старшими были Александр Невский и Андрей. После смерти отца они отправились в Каракорум, где правительница Огуль-Гаймиш, вдова Гуюка, назначила Андрея Великим князем Владимирским, а Александру, — старшему! — разоренный Киев. В результате Александр Ярославич, недовольный решением Каракорума, решился на союз с Бату и Сартаком. Андрей же вскоре заключил союз с Даниилом Галицким, женившись на его дочери. Известия о смуте в Монголии, о заговоре потомков Угедэя в 1252г., вероятно, дошли до Андрея Ярославича, который увидел в этом удобный момент для выступления против Орды. Он надеялся, что его поддержит тесть, но просчитался: Даниил предпочел выждать. Александр Невский, не одобрявший прозападной ориентации брата, обратился к Сартаку, направившего против Андрея нойона Неврюя, поход которого причинил Северо-восточной Руси еще большие опустошения, чем «Батыев погром» 15 лет назад. Андрей Ярославич потерпел поражение и бежал, а Великим князем стал союзник Бату и Сартака Александр Невский.
Вскоре и Даниил Галицкий выступил против монголов, решив отобрать у них Понизье. Эта область прежде составляла часть Киевского княжества, а затем перешла под непосредственное управление Золотой Орды; ордынские власти установили в Понизье такие налоговые льготы для населения, что русские постоянно перебегали туда даже от «природных» князей – из Киева, Чернигова, Галича, с Волыни. Даниил решил положить этому конец. В 1255г. он вторгся в Понизье, выгнал оттуда небольшие отряды монголов и присоединил эти земли к своим владениям. Он рассчитал верно: Бату, сосредоточившийся на восточных делах, предпочел пока оставить без внимания это покушение на свои владения, решив наказать Даниила позднее. Но лишь после его смерти его брату Берке удалось вернуть Понизье и существенно ослабить военную мощь Галицко-Волынского государства.
Таким образом, хотя Бату и положил начало многовековым связям Руси и Орды, сам он в развитии этих отношений сыграл не слишком заметную роль. Можно даже сказать, что дела Руси его волновали лишь в той степени, в какой они влияли на отношения с другими государствами, которые находились в сфере его интересов. И только после его смерти ордынские ханы стали проявлять большее внимание к «Русскому улусу».
Но имя Батыя сохранилось и в русском фольклоре. В былинах он, естественно, предстает врагом Руси, предводителем жестокой Орды. Неоднократно упомянутое выражение «Батыев погром» и сегодня означает запустение, разгром, большой беспорядок. Однако еще в XIX в. в Вологодской и Костромской губерниях Млечный путь называли «Батыева дорога». Странно, что именем злейшего врага называли галактику! Как знать, может быть, отношение русского народа к Батыю отличалось от того, которое пытались отразить в своих трудах летописцы?
Бату также известен под титулом «Саин-хан».Этот титул-прозвище отражал его качества, которые вызывали наибольшее уважение подданных и современников: «саин» по-монгольски имеет множество значений – от «щедрый», «великодушный» до «добрый» и «справедливый». Ряд исследователей полагает, что он получил это прозвище еще при жизни, подобно тому, как монгольские ханы носили титулы-прозвища: Сэчен-хан («Мудрый хан», Хубилай), Билигту-хан («Благочестивый хан», Аюшридар) и т. д. Другие авторы полагают, что «Саин-хан» стало посмертным титулом Бату. Трудно сказать, кто из них прав, но следует заметить, что первые упоминания титула встречаются в хрониках, появившихся уже после его смерти.
Батый в истории
Бату умер в 1256 г., и смерть его стала очередной загадкой: высказывались версии и об отравлении, и даже о гибели во время очередного похода (что совершенно неправдоподобно). Современники просто не могли допустить и мысли о том, чтобы деятель такого масштаба умер как-то просто и обыденно. Тем не менее, наиболее вероятно, что Бату умер от естественных причин, — судя по всему, от какого-то ревматического заболевания, которым страдал много лет: разные источники сообщают о том, что он страдал «слабостью членов», что лицо его было покрыто красноватыми пятнами и пр.
Но почему же Батыю уделено так мало места в исторических хрониках и исследованиях? Почему сведения о нем малочисленны и бессистемны? Найти ответ теперь уже не так сложно.
Монгольские и китайские официальные хроники практически не содержат сведений о Батые: за время своего пребывания в Китае он не проявил себя, а монгольские хронисты видели в нем противника Великих ханов из Каракорума и, естественно, предпочитали не вспоминать о нем, чтобы не вызывать гнев своих повелителей.
То же относится и к персидским летописям: поскольку наследники Саин-хана более ста лет боролись за обладание землями Ирана и Азербайджана с персидскими монголами, то придворные летописцы Хулагуидов также не рисковали слишком много внимания уделять основателю державы их врагов. И при таких обстоятельствах лестные характеристики Бату, которые все же встречаются у персидских хронистов, представляются объективными: ведь восхвалять врага, приписывать ему некие выдуманные положительные черты, было не в их интересах.
Западные дипломаты, побывавшие при дворе Бату, вообще предпочитают не выказывать своего отношения к нему, но сообщают некоторые сведения о его политической позиции и личных качествах: он ласков со своими людьми, но внушает им сильный страх, умеет скрывать свои чувства, стремится продемонстрировать свое единство с другими Чингизидами и т. д.
Русские летописцы и западные хронисты, создававшие свои труды «по горячим следам» — после монгольских набегов, конечно же, не могли написать о Батые ничего положительного. Так он и вошел в историю как «злочестивый», «окаянный», «поганый», погубитель Руси и разоритель Восточной Европы. И более поздние русские историки, основываясь на сообщениях летописей, продолжали укреплять именно такой образ Батыя.
Этот стереотип настолько утвердился, что когда уже в ХХ в. советские востоковеды попытались указать на положительные стороны деятельности Бату (покровительство торговле, развитие городов, справедливость при разрешении споров вассальных правителей), официальная история и идеология встретили их взгляды в штыки. Лишь к концу ХХ в. историкам было позволено иметь мнение о том, что Батый, может быть, был не совсем таким чудовищем, каким его представили летописцы. А Л. Н. Гумилев, известный своей симпатией к монгольским правителям, даже позволил себе поставить Батыя на один уровень с Карлом Великим, причем отметил, что держава Карла распалась вскоре после его смерти, а Золотая Орда на долгие годы пережила своего основателя.
Тем не менее, Батыю до сих пор не посвящено ни одного значительного исследования: вероятно, историков по-прежнему останавливает скудность сведений о нем, противоречивость имеющихся материалов, не позволяющих восстановить полную картину его жизни и деятельности. Потому и сегодня он остается для нас загадочной и таинственной личностью.

Комментариев к записи Батый (Бату) Саин-хан 1208 год —1255 год нет