Энциклопедия
Здесь Вы сможете найти самое интересное описание и некоторые цены на продукцию

Булль Оле Борнуман 5 февраля 1810 года — 17 августа 1880 года 06/03/2017

Булль Оле Борнуман 5 февраля 1810 года - 17 августа 1880 года
Булль Оле Борнуман 5 февраля 1810 года - 17 августа 1880 года


Булль Оле Борнуман
5 февраля 1810 года — 17 августа 1880 года

«В истории норвежской музыки лишь немногие имена окружены таким романтическим ореолом, как имя Уле Булля. Блестящий артист стоит в одном ряду с великими виртуозами Листом и Паганини. Его часто сравнивали с ними, вспоминая о поразительной славе, которой он пользовался как скрипач мирового класса. Его внешность и манера держаться приковывали внимание. В то время едва ли можно было встретить мужчину с более прекрасным обликом, чем Уле Булль, — писал Юнас Ли. — Стройный, замечательно сложенный, высокий, он был, можно сказать, идеальным представителем своих соотечественников. Скромный и умеренный образ жизни позволил ему сохранить до конца своих дней здоровье и изящную фигуру, талию молодого человека, но грудь великана и стальные мускулы, развитые работой скрипача. Его выразительные глаза сияли одновременно детской доверчивостью и лукавой подозрительностью, что часто присуще гениям».
Уле Булль родился 5 февраля 1810 года в семье состоятельных родителей, почетных граждан Бергена. Первые навыки игры на скрипке Булль приобрел в городской Королевской музыкальной школе, где обучалось всего двенадцать детей. Уже в шесть лет Уве принимал участие в домашнем музицировании, играя в квартетах. По существу, после Королевской школы Уле ни у кого из педагогов-скрипачей почти не занимался.
Он сам научился играть на скрипке, подбирая народные мелодии, услышанные от бродячих музыкантов. Несколько уроков у датчанина Паульсена, затем у шведа Линдхольма — вот и все, что он мог получить в юные годы. В дальнейшем на его долю выпали нелегкие испытания.
Когда король Дании Фредерик VI спросил Уле Булля, у кого он учился играть, Уле Булль дал характерный для него ответ «Я учился у гор Норвегии».
Отец, аптекарь, не одобрял увлечения сына и после окончания школы послал его в университет города Христиании (ныне Осло) учиться на теолога. Тщетность этой затеи стала очевидной уже через несколько месяцев, и молодой Булль попробовал свои силы на ином поприще — он стал дирижером местного музыкально-драматического общества. В то же время он принял участие и в политической жизни его родина переживала тогда пору подъема национально-освободительного движения. В результате ему пришлось покинуть страну, и в 1829 году он отправился в Кассель, надеясь повстречаться со своим кумиром — прославленным скрипачом Л. Шпором. Но маэстро принял юного норвежца довольно холодно, оценив его игру и его пьесы, основанные на норвежских мелодиях, как «варварские». Однако Булль не отчаивался. Попутешествовав по Германии, он вернулся на родину, с триумфальным успехом выступил в Бергене и Тронхейме, а затем поехал в Париж. Здесь молодому норвежцу посчастливилось не только выступить самому, но, главное, услышать игру Паганини. Это стало, по словам Булля, поворотным моментом его жизни. Окончательно решив посвятить себя музыке, он дал слово достичь совершенства. Правда, тут же его карьера едва не оборвалась из-за тяжелой болезни. Булль, не имея друзей и знакомых, буквально погибал, когда незнакомая женщина выходила его, а вскоре ее дочь стала его женой.
«Уле Булль был романтиком не только в музыке, но и в жизни, в натуре, горячей и своенравной, беспечной и восторженной, — отмечает Л. Н. Раабен. Его биография (во всяком случае, первая половина жизни) полна романтических событий то он дерется на дуэли, поспешно скрываясь затем из города, то бросается в Сену в попытке самоубийства, то чуть не погибает на пароходе, затертом во льдах на пути в родной Берген, то играет ночью в развалинах Колизея в Риме. Красивый, статный викинг, типичный северянин по внешнему виду, он вместе с тем горячностью похож на итальянца, и эта бурно бегущая по его жилам кровь сказывалась и в творчестве, обладавшем всеми качествами виртуозно-блестящего романтического искусства — буйной фантазией, яркой эффектностью инструментализма, эмоциональной пламенностью, и в исполнительстве, наполненном «таинственными» фантастическими звучаниями».
После выздоровления Уле Булль дебютировал в Париже в апреле года. В его концерте приняли участие Шопен и Эрнст, что сделало появление нового виртуоза скрипки еще более заметным. А в следующем,
году началась интенсивная концертная деятельность артиста, не прекращавшаяся многие десятилетия. Гастроли во всех культурных центрах Европы и Северной Америки очень скоро сделали его имя знаменитым, почти легендарным. Творческая активность Булля была поразительной только в 1836—1837 годах он за 18 месяцев дал 274 концерта!
Его мастерство, красота и полнота звука, чистота интонации, блестящая игра двойными нотами, стаккато и глиссандо были поразительны и давали основание сравнивать его с самим Паганини.
В 1841 году Ф. Кони писал «Уле Булль — счастливый наследник Паганини, — должно быть, украл у скупого старика тайну пленять, восхищать и очаровывать силою смычка. Талантливый скряга не скрыл своего клада в могиле».
Особенно же восхищало публику своеобразие его игры сразу на четырех струнах — прием, заимствованный у норвежских народных музыкантов, исполнителей на струнном инструменте хардингфеле. Это придавало его манере неповторимое национальное обаяние, особенно когда Булль исполнял пьесы собственного сочинения или импровизировал на темы норвежских мелодий.
На салонных вечерах он, как отмечал современник, «спорил на своем инструменте с дивным голосом Рубини, а меломаны замечали, что певец так же отчетливо пел трудные рулады, как вдохновенный смычок Булля передавал пение». В публичных концертах, правда, репертуар Булля был довольно ограниченным он играл только сочинения Паганини и свои собственные.
«Вот еще важная новость для наших дилетантов знаменитый Уле Булль в Петербурге, и завтра, в Большом театре, мы услышим его волшебную скрипку. Мы могли бы представить читателям целые тома журнальных панегирий, которыми встретили и провожали его в Париже, Лондоне и Германии; но теперь ограничимся одним извещением, что в скором времени он даст концерт», — писал выдающийся русский критик В. Ф. Одоевский в Литературном прибавлении к «Русскому инвалиду» 19 февраля 1838 года. И Петербург действительно с нетерпением ждал встречи с Уле Буллем, слава которого опередила его появление в России имя и детали биографии норвежского артиста были хорошо известны русским любителям музыки.
Итак, в 1838 году Уле Булль предстал перед русской публикой во всеоружии своего мастерства. Петербургские меломаны, слышавшие в то время всех выдающихся виртуозов мира, кроме Паганини, разделились одни ставили его выше всех современников, другие, напротив, были откровенно шокированы свободной манерой игры артиста, отказывали ему в художественном вкусе. Но рядовую публику он покорил безраздельно — и в Петербурге и в Москве.
Позднее норвежский музыкант еще несколько раз подолгу бывал в нашей стране (в 1841, 1866 и 1867 годах). Дружеские чувства связывали его со многими русскими музыкантами.
Зиму 1839—1840 годов Булль провел в Париже. К этому периоду относится новая пикантная история, подробности которой рассказывает Раабен
«Во время первого приезда в Париж Уле Булль повздорил с оркестрантами, но в 1840 году их отношения восстановились, музыканты были всецело покорены его игрой. Возвратившись домой после одного из особенно удачных концертов, Уле Булль заснул, но среди ночи почувствовал холод и, встав с постели, увидел два ящика с надписью «дрова». Позвав служителя, он велел вскрыть ящики и растопить камин. Каково же было его удивление, когда там оказались 40 скрипок с приложением письма следующего содержания «Мы, нижеподписавшиеся члены консерватории и филармонического общества, услыхав Вашу игру и оценив ее по достоинству, удостоверились, что наши скрипки годятся только на дрова, а потому просим Вас употребить их в нынешнюю суровую зиму».
Через три дня Уле Булль пригласил владельцев инструментов на роскошный обед. За каждый стулом висела скрипка, а на смычке золотое кольцо с надписью внутри «На память об Уле Булле».
Во время первой поездки в Америку в 1844 году на его долю выпал огромный успех. Этому способствовал не только уровень исполнителя, но и не слишком высокий культурный уровень тогдашних американских зрителей. Позднее и сам артист рассказывал с изрядной долей иронии Фетису, что особенную популярность он завоевал одним этюдом, которому придал экстравагантное наименование «Бык, съеденный тигром». Из поездки Булль привез шестьдесят тысяч долларов — сумму, грандиозную по тому времени.
Возвратившись в Европу, летом 1846 года Булль посетил Париж, а затем, в 1847 году, Испанию, где познакомился с М. И. Глинкой. Из Испании он переехал в Париж, затем — в Брюссель и оттуда — на родину.
Здесь в 1850 году Булль основал Национальный норвежский театр. Открывая его, маэстро попытался дать ему оригинальное направление. К участию в первых спектаклях он привлек народных музыкантов, скрипачей, танцоров.
В 1851 году Булль отправляется в новое турне по Южной и Северной Америке. В 1853 году он становится гражданином США. Но и в Америке Булль не порывает с родиной и каждое лето проводит в Норвегии, в родовом имении Валленстранд, близ Бергена. Здесь его посещают друзья, многочисленные музыканты, здесь устраиваются музыкальные вечера. Так летом 1864 года постоянным посетителем Булля был Эдвард Григ, на будущего великого композитора он оказал значительное влияние.
Булль решил помочь и землякам, проживающим в США. Он закупил в штате Пенсильвания обширные земли и решил основать на них норвежскую колонию. Однако затея не удалась, разорив ее инициатора.
С 1860 года Булль попеременно живет то в Европе, то в Америке. В 1870-х годах постаревший маэстро уже не выступает публично. Тяжело больной, он возвращается в Норвегию. 17 августа 1880 года в своем поместье, близ Бергена, музыкант умер.
Эту утрату оплакивала вся Норвегия. За гробом шли Григ и Бьернстьерне Бьернсон, почтившие ушедшего друга краткими речами. «За то, что ты, как никто другой, был славой нашей страны, — сказал Григ, — за то, что ты, как никто другой, вместе с собой поднял наш народ к сияющим вершинам искусства; за то, что ты, как никто другой, был пионером нашей молодой национальной музыки, горячим и преданным; за то, что ты, как никто другой, сумел покорить все сердца; за то, что ты посеял семена, которые взойдут в будущем и за которые тебя будут благословлять грядущие поколения, — за все это с безграничной благодарностью от имени норвежской музыки я возлагаю на твой гроб этот лавровый венок. Да будет мир с тобой!»
Не менее сердечно сказал Бьернсон «Уле Булль был первым крупнейшим событием в жизни нашего народа. Он пробудил в нас веру в свои силы, а это самый большой дар, какой только он мог дать нам в то время».
Меньше чем через год после смерти на средства, собранные Григом, в Бергене соорудили памятник норвежскому музыканту. Великий скрипач и великий деятель — таким он остался в памяти норвежского народа.

Комментариев к записи Булль Оле Борнуман 5 февраля 1810 года — 17 августа 1880 года нет

Боккаччо Джованни 6 февраля 1313 года — 23 декабря 1375 года

Боккаччо Джованни 6 февраля 1313 года - 23 декабря 1375 года
Боккаччо Джованни 6 февраля 1313 года - 23 декабря 1375 года

Боккаччо Джованни
6 февраля 1313 года — 23 декабря 1375 года

Незадолго до ухода, уже прощаясь со своей «земной оболочкой», Боккаччо сам себе сочинил эпитафию: «Под этим камнем лежат прах и кости Иоанна, душа его предстает Богу, украшенная трудами земной жизни.
Отцом его был Боккаччо, родиной — Чертальдо, занятием — священная поэзия».
Когда Джованни Боккаччо, по крещению Иоанн, «предстал Богу», эта эпитафия появилась на его надгробии, дополненная Салутати. Упрекнув ушедшего поэта за излишнюю скромность, он перечислил важнейшие творения Боккаччо и закончил словами: «Тысячи трудов всенародно славят тебя: никогда ты не будешь забытым». Среди важнейших творений Салутати «забыл» назвать «Декамерон», а ведь благодаря именно этой книге сбылось его пророчество о писателе: «…никогда ты не будешь забытым».
Пушкин, с молодым озорством сочиняя своего «Графа Нулина», без сомнения, вспоминал «Декамерон». Когда русского поэта упрекали за фривольность этой поэмы, он ссылался на авторитет итальянского «творца шутливых повестей», как называл Боккаччо. Итальянский писатель и позднее «патронировал» собратьев по перу. В 1912 году книга Василия Розанова «Уединенное» была арестована цензурой «за порнографию», на что он сделал ответный выпад статьей: «Тема и Боккачио, и Сократа (О цензуре)».
Вез неподцензурного «Декамерона» и чисто житейская биография Джованни Боккаччо предстанет искаженной. Фолкнер в одном из интервью высказал справедливую мысль: «Я предпочитаю не относиться к писателю с недоверием и стараюсь верить, что он все-таки стремится рассказать мне свою историю, а не просто пощекотать мои нервы». Жизнь Боккаччо, пожалуй, как никакого другого мастера эпохи Возрождения, была органически связана с его творчеством, а творчество, в свою очередь, — с «возрастами любви». Можно сказать, что произведения Боккаччо — история его умонастроений, соответствующих возрасту.
У того же Василия Розанова есть любопытное рассуждение о возрастах, вполне подходящее к нашей теме. Он признавался в своей влюбленности в возраст стариков и детей, который считал полным значительности — метафизическим. Средний возраст человека — от 30 до 40 лет -мыслитель называл физическим: «Тут все понятно, рационально. Идет служба. «День за днем», «оглянуться некогда». Механика. В которой не вспоминают и не предчувствуют».
В юности, в период предчувствий, Джованни Боккаччо испытал в жизни и выразил в творчестве возвышенную, идеальную любовь.
В среднем, физическом возрасте реальных чувств он пропел в своем «Декамероне» веселый гимн полноте бытия, не находя ничего противоестественного в том, что даже монахов и священников, которых он сделал персонажами некоторых озорных новелл, прельщают земные радости. В этом не стоит искать антицерковное направление, что внушалось читателю предисловиями прежних лет (к примеру, в начале 1920-х годов создавалась книжная серия «Всемирная библиотека», и авторам вступительных статей давались рекомендации, как представлять писателей: «Боккаччо — борьба против духовенства… Петроний — сатира на нэпманов» — из «Дневника» К. Чуковского).
Перешагнув сорокалетний рубеж и изжив все страсти, «свободный» Боккаччо увидел в своих любовных писаниях («amatoria studia») собственную греховность и сочинил суровую антифеминистскую книгу «Ворон», в которой «Очарованная долина» называлась «Хлевом Венеры», а женщины — ужасным дьявольским наваждением.
Пятидесяти лет он окончательно поселился в старом дедовском доме в Чертальдо. Известно письмо Боккаччо к Петрарке, написанное оттуда, — о посещении его дома неким монахом Джоаккино Чиани, который от имени Блаженного Пьетро Петрони порицал его за предосудительные писания на итальянском языке и требовал строгого покаяния вплоть до отказа от литературной деятельности. Боккаччо сообщал другу-поэту, что готов к этому.
Некоторые исследователи находят этот эпизод «темным местом» в биографии писателя и даже приписывают его болезненному воображению Боккаччо и «страху перед адом». Хотя, думается, это совершенно естественное чувство для человека в метафизическом возрасте, когда жизнь пошла под уклон.
Доподлинно известно лишь то, что «Декамерон» пользовался необычайным успехом при жизни автора. Эту книгу переписывали, крали друг у друга и даже принимали в заклад наряду с драгоценными изделиями и мехами.
Появление на свет Джованни Боккаччо окутано дымкой загадочности. Датой рождения называют 1313 год. По одной версии, он родился в Париже от случайной связи флорентийского купца Боккаччино ди Келлино со знатной француженкой чуть ли не королевского происхождения. По другой — местом его рождения является Флоренция или Чертальдо, где у его отца было имение. Точно установлено, что он был внебрачным ребенком.
Начальное образование Джованни получил дома. Когда ему исполнилось четырнадцать лет, Боккаччино отправил сына в Неаполь — приобретать практический опыт в торгово-финансовых операциях в неаполитанском отделении флорентийского банка Варди, совладельцем которого являлся.
Благодаря знакомству с богатым флорентийцем Никколо Аччайуоли, живущим в то время в Неаполе, Джованни попал в круг молодых аристократов при дворе короля Роберта Анжуйского. Просвещенный монарх слыл гуманистом, и при его дворе одаренный и впечатлительный юноша пристрастился к свободным искусствам — открытой к тому времени античной культуре, поэзии трубадуров, французским фаблио (короткая комическая повесть), поэтам «сладостного нового стиля», к Данте, который станет его кумиром навсегда. Такая праздничная жизнь мало располагала к освоению банковских дел, зато будила поэтические настроения.
К 1336 году относят встречу Джованни Боккаччо с красавицей-аристократкой Марией д`Аквино. Бытует стойкая легенда, прижившаяся во многих жизнеописаниях писателя, будто Мария была внебрачной дочерью Роберта Анжуйского. Их встреча произошла в страстную субботу в церкви Сан-Лоренцо — ровно через десять лет после знаменитой встречи Петрарки с Лаурой в церкви Санта-Клара в Авиньоне, и так же, как у Петрарки, имела блестящие литературные последствия.
Мария д`Аквино станет музой Боккаччо и под именем Фьямметты появится в его творчестве. Вначале это будет романтическое воспевание Фьямметты как «идеи любви», а с течением времени муза начнет приобретать более земное оформление. С ней связаны первые литературные произведения Боккаччо: пастораль «Амето» (1341), написанная стихами и прозой, поэмы «Любовное видение» (1342), «Элегия мадонны Фьямметты» (1343), «Фьезоланские нимфы» (1345), навеянные «Метаморфозами» Овидия, — все они повествуют о возвышающей силе любви, превращающей неловкого юношу в изящного кавалера.
Когда Мария д`Аквино и Джованни Боккаччо расстались, он написал повесть «Фьямметта» — рассказ женщины об измене возлюбленного и своих душевных муках. Критики считали, что в повести Боккаччо перевернул исходную ситуацию, чтобы отомстить неверной Марии. Нынешние коллеги итальянских «зоилов» такое «злонамерение» Боккаччо оспаривают: «Это невозможно уже потому, что весь рассказ имеет своей целью вызвать в читателе сочувствие именно к Фьямметте, а не к ее коварному возлюбленному. Скорее можно здесь видеть стремление до конца развеять былые чары, отрешиться от острого субъективизма… Это позволило Боккаччо дать глубокий анализ сердечных переживаний покинутой женщины, который развернулся в замечательный, первый в европейской литературе психологический роман» (А. А. Смирнов). Словом, спор свидетельствует лишь о том, что литературное переложение любовных ситуаций с трудом поддается бытовой дешифровке:

кто в этой истории победитель, а кто — побежденный. Победило искусство, и повесть открыла новый жанр психологической прозы.

Заметим, что современники упрекали Боккаччо за утомительную эрудицию, которой блистает в повести его Фьямметта, не забывая, на фоне своих страданий, вспоминать, как в сходных случаях проявляли себя знаменитые дамы древности. Избыток ссылок на античную культуру — характерный «симптом» литературы эпохи Возрождения. Античные образцы и примеры наполняют многие ренессансные творения.
Все эти произведения, начатые и задуманные Боккаччо в Неаполе, были завершены во Флоренции. Банк Варди лопнул, и материальные дела семьи пошатнулись. Отец настоял на возвращении Боккаччо во Флоренцию, где писатель зарабатывал себе на жизнь, выполняя некоторые дипломатические поручения флорентийской коммуны.
Боккаччо вступил в средний, физический возраст. В это время произошло его знакомство с Петраркой, перешедшее в дружбу на всю жизнь. Вот как описывает их первую встречу Ян Парандовский в своей художественно-документальной повести «Петрарка» (1956): «Сын флорентийского купца и неизвестной парижанки, моложе Петрарки на девять лет, живой, остроумный весельчак, известный своими любовными похождениями, стихами и новеллами, он краснел и смущался, как студент, в обществе поэта, увенчанного лаврами на Капитолии. Боккаччо любил и почитал Петрарку с давних пор. Знал наизусть его сонеты и, подражая им, сочинял собственные, старался не упустить ничего из его латинской прозы, писал «Bucolicum carmen» («Буколики» — жанр «пасторали», воспевающей простой быт пастухов и пастушек, их нежную любовь и свирельные песни. — Л.К.) тем же стилем и с такими же запутанными аллегориями… Петрарка с интересом следил за беспокойными движениями этого высокого, сильного человека, который, хотя ему еще и не было сорока, уже начинал седеть и обнаруживал склонность к полноте. Припомнились ему и неаполитанские сплетни о любви Боккаччо и Марии, дочери короля Роберта… ни одной из его книг он не читал и промолчал, узнав, что Боккаччо занят сочинением большого сборника новелл. Его заинтересовало только название книги: «Декамерон»…»
«Декамерон» был написан в 1350-1353 годах. Эта книга представляет собой сборник самостоятельных новелл, объединеных сквозным сюжетом: семь молодых дам и три юноши отправились на загородную виллу, чтобы переждать свирепствующую в городе чуму. Описание чумной эпидемии, охватившей Флоренцию в 1348 году, а также всеобщего ужаса и паники, — становится прологом «Декамерона».
В течение десяти дней (отсюда название: в переводе с греческого декамерон — десятидневник) сбежавшее от смерти и развеселившееся общество устраивает «пир во время чумы» и развлекает друг друга всевозможными историями — местными анекдотами, преданиями, притчами, фабльо. Все рассказчики родом из состоятельных семей, получившие хорошее воспитание и приобщенные к античному искусству с его культом полноты бытия, то есть люди, выражающие новое умонастроение — жажду жизни. Основной пафос их историй — осмеяние аскетических нравов средневековья и утверждение человеческого права на земные радости, поэтому новеллы носят озорной и даже, как считали некоторые современники писателя, непристойный характер.
В рассказах представительствуют все итальянские сословия — аристократы и короли, купцы и рыцари, священники и монахи, крестьяне и ремесленники, в отдельных новеллах персонажами стали известные люди, к примеру, художник Джотто, поэт Гвидо Кавальканти, законовед Форезе де Раббата и др.
При создании «Декамерона» Боккаччо пользовался сюжетами и из средневековых сборников, и из латинских литературных источников. Ренессансная обработка писателя оживила их, а некоторые сюжеты он «пересадил» на современную итальянскую почву. Таким образом, книга дает многокрасочную картину нравов итальянского Возрождения.
Боккаччо завершил «Декамерон» в возрасте «акмэ» — так древние греки называли сорокалетие как возраст расцвета мужчины. Джованни Боккаччо относился, видимо, к тем людям, о которых поэт сказал: «И жить торопится, и чувствовать спешит», и его «акмэ» уже осталось позади. Ровно в сорок лет он перешел в метафизический возраст мудрости и так увлекся раскаиванием в былых грехах, что все зло, какое только есть на свете, увидел в женщине. В таком умонастроении было написано его последнее художественное произведение — повесть «Ворон» (1354-1355), сурово осуждающая женщин за лживость, притворство и хитрость, будто не он когда-то называл их «мадоннами» и «нимфами».
«Мышь пробежит по комнате, ветер стукнет ставней, камешек упадет с крыши — и вот они дрожат, бледнеют, обмирают, будто перед лицом смертельной опасности. Но зато как они бесстрашны, когда им надо обделывать свои бесчестные делишки! — пишет ставший женоненавистником Боккаччо. — Сколько было и есть женщин, что крадутся по крышам домов, дворцов и башен, когда их призывают и ждут любовники!.. Все помыслы женщин, все их старания и усилия направлены к одной-единственной цели — ограбить, подчинить, облапошить мужчин… Поэтому женщины так охотно посещают, приглашают, ублажают астрологов, чернокнижников, ворожей и гадалок… женщина превосходит яростью тигра, льва и змею; каков бы ни был повод, вызвавший гнев, она тотчас прибегнет и к огню, и к яду, и к булату…»
Некоторая заинтересованность заставила нас выбрать для примера наиболее лояльные характеристики, но вообще это очень полезное чтение и для мужчин, и для их «противостоящей» половины.
Примерно в это же время Джованни Боккаччо пишет «Жизнь Данте» (1351-1355). В строгом смысле слова это произведение вряд ли можно назвать жизнеописанием великого поэта, скорей это его духовная биография.
Перу Боккаччо также принадлежат интересные исследования «Генеалогия богов», «О знаменитых женщинах», «О несчастиях знаменитых людей».
В 1362 году Джованни Боккаччо принял приглашение поселиться в Неаполе при Анжуйском дворе, однако разочарование в холодном приеме заставило его возвратиться во Флоренцию. Последним и окончательным местом своей жизни он выбрал небольшое отцовское именьице в Чертальдо, близ Флоренции.
В 1370-1371 годах, по приглашению церкви Сан-Стефано ди Вадиа во Флоренции, он читал публичные лекции-комментарии к «Божественной комедии» Данте. Лекции были прерваны на XVII песне «Ада» из-за плохого самочувствия писателя, а больше из-за нападок несогласных с его толкованием «Комедии» слушателей.
На исходе лет писатель страдал водянкой, которая и унесла его из жизни 21 декабря 1375 года — через полтора года после смерти его друга Петрарки. Похоронен Джованни Боккаччо при церкви святых Михаила и Якова в Чертальдо.
Россия познакомилась с «Декамероном» в XVIII веке, когда на русском языке были пересказаны несколько наиболее скромных новелл. В следующем веке отдельные новеллы переводил К.Н. Батюшков. Классический перевод «Декамерона» осуществил в 1892 году А.Н. Веселовский. Серебряный век также проявлял интерес к итальянскому мастеру — поэт Михаил Кузмин в 1913 году перевел «Фьямметту». И все же главной книгой Джованни Боккаччо был и остается «Декамерон». Некоторые сюжеты из этой книги использовал даже великий Шекспир.

Комментариев к записи Боккаччо Джованни 6 февраля 1313 года — 23 декабря 1375 года нет

Берлиоз Гектор Луи 11 декабря 1803 года – 8 марта 1869

Берлиоз Гектор Луи 11 декабря 1803 года – 8 марта 1869
Берлиоз Гектор Луи 11 декабря 1803 года – 8 марта 1869

Берлиоз Гектор Луи
11 декабря 1803 года – 8 марта 1869

Берлиоз (Berlioz) Гектор (Эктор) Луи — французский композитор, дирижёр, музыкальный писатель. Член Института Франции (1856). Родился в семье врача, свободомыслящего, просвещённого человека. В 1821 Берлиоз — студент-медик, но вскоре, несмотря на сопротивление родителей, оставил медицину, решив посвятить себя музыке. Первое публичное исполнение произведения Берлиоза («Торжественная месса») состоялось в Париже в 1825. В 1826—30 Берлиоз учился в Парижской консерватории у Ж. Ф. Лесюэра и А. Рейхи. Получив Римскую премию (1830) за кантату «Сарданапал», жил (как стипендиат) в Италии. Возвратившись в Париж (1832), занимался композиторской, дирижёрской, критической деятельностью. С 1842 много гастролировал за границей. С триумфом выступал как дирижёр и композитор в России (1847, 1867—68).
Берлиоз — яркий представитель романтизма в музыке, создатель романтической программной симфонии. Искусство Берлиоза во многом родственно творчеству В. Гюго в литературе и Э. Делакруа в живописи. Художник-новатор, Берлиоз смело вводил новшества в области музыкальной формы, гармонии и особенно инструментовки (выдающийся мастер оркестровки), тяготел к театрализации симфонической музыки, грандиозным масштабам сочинений.
Творчество композитора отразило и свойственные романтизму противоречия: стремление к общенародности, массовости музыки уживалось у него с крайним индивидуализмом, героика и революционный пафос — с интимными излияниями одинокой души склонного к экзальтации и фантастике художника. В 1826 была написана кантата «Греческая революция» — отклик на освободительную борьбу греческого народа. С восторгом встретил Б. Июльскую революцию 1830 года; на улицах Парижа он разучивал с народом революционные песни, в том числе обработанную им для хора и оркестра «Марсельезу». В ряде крупных сочинений Берлиоза нашла отражение революционная тематика: в память героев Июльской революции созданы грандиозный «Реквием» (1837) и «Траурно-триумфальная симфония» (1840, написана к торжественной церемонии перенесения праха жертв июльских событий). Однако Революцию 1848 Берлиоз не понял. В последние годы жизни Берлиоз все больше склонялся к академизму, моральной проблематике: ораториальная трилогия «Детство Христа» (1854), оперная дилогия «Троянцы» по Вергилию («Взятие Трои» и «Троянцы в Карфагене», 1855—59).
Стиль Берлиоза определился уже в «Фантастической симфонии» (1830, подзаголовок — «Эпизод из жизни художника»). Это известнейшее сочинение Берлиоза — первая романтическая программная симфония. В ней нашли отражение типичные для того времени настроения (разлад с действительностью, преувеличенная эмоциональность и чувствительность). Субъективные переживания художника поднимаются в симфонии до социальных обобщений: тема «несчастной любви» приобретает значение трагедии утраченных иллюзий. Вслед за симфонией Берлиоз пишет монодраму «Лелио, или Возвращение к жизни» (1831, продолжение «Фантастической симфонии»). Берлиоза привлекали сюжеты произведений Дж. Байрона — симфония для альта и оркестра «Гарольд в Италии» (1834), увертюра «Корсар» (1844); У. Шекспира — увертюра «Король Лир» (1831), драматическая симфония «Ромео и Джульетта» (1839), комическая опера «Беатриче и Бенедикт» (1862, на сюжет «Много шума из ничего»); И. В. Гёте — драматическая легенда (оратория) «Осуждение Фауста» (1846, свободно трактующая поэму Гёте). Берлиозу принадлежат также опера «Бенвенуто Челлини» (пост. 1838); 6 кантат; оркестровые увертюры, в том числе «Римский карнавал» (1844); романсы и др. Собрание сочинений в 9 сериях (20 тт.) издано в Лейпциге (1900—07).
Берлиоз был выдающимся дирижёром. Наряду с Р. Вагнером он положил основание новой школе дирижирования. Берлиоз внёс существенный вклад в развитие музыкально-критической мысли. Он первый среди зарубежных критиков оценил значение М. И. Глинки (статья о Глинке, 1845) и вообще русской музыки.

Комментариев к записи Берлиоз Гектор Луи 11 декабря 1803 года – 8 марта 1869 нет

Брубек Дэйв Уоррен 6 декабря 1920 года

Брубек Дэйв Уоррен 6 декабря 1920 года
Брубек Дэйв Уоррен 6 декабря 1920 года

Брубек Дэйв Уоррен
6 декабря 1920 года

В джазе прошли времена неграмотных негритянских самоучек, которые не знали нотной грамоты и полагались в основном на свой слух и джазовое чутье. Подошла очередь джазмена — образованного музыканта, искушенного всеми премудростями европейской классической и современной музыки. Одним из таких музыкантов и стал Дэйв Брубек.
Известный советский исследователь джаза А. Баташев писал «Сейчас совершенно ясно, что Брубек был… провозвестником в джазе новых идей, первым, с кого началась история джаза как интернационального по сути искусства. Он первым взорвал ритмические стереотипы, ввел пятидольные, семидольные и девятидольные (при этом необыкновенно свингующие) метры, широко стал пользоваться полиритмией и полиметрией, а также полифонией и политональностью. Он первым ввел в джаз модальные, ладовые принципы импровизации и тем самым навел ранние мосты от прежнего джаза к другим музыкальным культурам Европы и Азии, в том числе и к музыке славянских народов».
Дэвид Уоррен Брубек родился в 1920 году в известной музыкальной семье. Его мать была пианисткой. Старший брат — Генри получил известность как педагог музыки. Средний — Говард — сумел занять заметное место в мире симфонической музыки, стал автором оркестровых, камерных, хоровых и фортепианных произведений, отмеченных оригинальностью мысли и формы. Однако именно Дэйв — младший брат получил наибольшую известность. Он уже с четырех лет начал играть на фортепиано, а с девяти — еще и на виолончели.
Круг профессиональных интересов Брубека с самого начала был очень широк. Сильнейшие впечатления были связаны в молодые годы, как сам он позже признавался, с творчеством Прокофьева и Шостаковича. Его пристальное внимание привлекала французская музыка предвоенной поры, с ее тягой к экспериментам.
В возрасте 21 года Брубек поступает на музыкальный факультет Тихоокеанского колледжа. Учебу прервала война, однако военные власти разрешили Брубеку продолжить занятия у Арнольда Шенберга. Дэйв, тем не менее, успел побыть руководителем военного оркестра в Европе и поработать там как аранжировщик и пианист.
Сразу после возвращения домой Дэйв продолжил занятия с выдающимися музыкантами, жившими тогда в Калифорнии. «Мийо был первым «академическим» музыкантом, использовавшим язык джаза», — рассказывал он. — Потому-то его личность и оказалась столь привлекательной. В 1946 году, сразу после армии, мы с Биллом Смитом записались на курс композиции — Мийо его вел тогда в Мидлз-колледже, в Окленде, а Говард был у него ассистентом. Первое, что сказал маэстро, войдя в класс, было «Желающие изучать джаз поднимите руки», А потом «Те, кто собирается изучать искусство фуги, контрапункта и композиции, не хотите ли написать что-либо для ваших коллег — джазовых музыкантов» Вот с этого и началась наша группа. А с Шенбергом у меня ничего не вышло. Я взял у него только два урока.
Для меня он оказался слишком строгим педагогом требовал, чтобы композиции создавались с точным соблюдением всех правил. Мийо тоже был крайне строг, когда объяснял и проверял, хорошо ли мы его поняли. Контрапункт он преподавал «по Баху», очень любил Мендельсона, и нужно было скрупулезно следовать за ним, но когда дело доходило до композиции, он предоставлял нам абсолютную свободу. А таким и должен быть джаз».
Именно в ту пору окончательно определилось направление будущих исканий Дэйва Брубека, целью которых стал именно этот «свободный джаз». Первым шагом на этом пути было создание экспериментального октета, составленного из его коллег-студентов. А в 1949 году он начинает играть в трио, к которому со временем подключается Пол Дезмонд — один из лучших альт-саксофонистов мира, автор популярнейшей пьесы «Take Five». Удивительное слияние двух выдающихся музыкантов, чувствовавших малейшие повороты в ведении мелодической линии при совместной импровизации, а в квартете Брубека часто использовались полифонические приемы, всегда поражало слушателей.
«Сила квартета была в новых музыкальных идеях. «Сама атмосфера брубековских концертов была необычной, — пишет А. Е. Петров, — после горячей, экспрессивной музыки бопа с ее взрывчатой, нервной фразировкой и стремительными ритмами Брубек предлагал известное охлаждение и упорядочение структур. Он привнес в джаз полифонию и другие элементы классического мышления.
Эта «классичность» сказывалась также в том, что Брубек играл некоторые эпизоды и вовсе без свинга, то есть без специфической для джаза упругости».
В свое время это вызвало бурную полемику многие музыканты считали его недостаточно «джазовым» пианистом. Вот две прямо противоположные оценки «Он просто не умеет свинговать!» (Майлс Дэвис). «Мне нравится Брубек. Он дошел до такого совершенства, до которого я смог бы добраться, лишь приложив все мыслимые и немыслимые усилия» (Чарли Паркер).
Как бы там ни было, в середине 1950-х годов этот квартет стал законодателем мод в американском импровизационном джазе. Стиль его, получивший название «кул», все более широко распространяется.
У Брубека появляются единомышленники, последователи и подражатели. Во второй половине 1950-х слава его выходит за пределы узкого круга поклонников джаза в Америке благодаря гастролям по всему миру и десяткам записей. Знаменательным событием становятся концерты, в которых впервые исполняются сочинения Говарда Брубека. В 1956 году в Сан-Диего состоялось первое исполнение «Диалогов» для джаз-комбо и симфонического оркестра, позднее записанных Нью-Йоркским филармоническим оркестром под управлением Леонарда Бернстайна и прозвучавших также в знаменитом нью-йоркском Карнеги-холле.
Одним из первых Брубек принял участие в создании «сплавов» джаза и симфонической музыки, исполнив в 1959 году произведение своего брата Говарда «Диалоги для джаз-ансамбля и симфонического оркестра». В 1961 году он написал балет «Джазовые пуанты».
Другой приметой брубековского мышления становится интерес к неамериканским культурам — европейским, азиатским, африканским «Я пишу музыку в основном под влиянием визуальных ощущений. Альбом «Джазовые впечатления от Японии» был написан за неделю пребывания в этой стране. Я чувствовал вздохи и страдания большого города, видел Фудзияму, наблюдал за японцами, как художник наблюдает за натурой… На втором месте у меня слуховые ассоциации. Как-то в Стамбуле я услышал на улице ритм. Потом на этот ритм написал свою композицию… »
Вплоть до 1967 года Квартет Дэйва Брубека оставался одним из самых популярных джазовых коллективов мира. Наряду с самим Брубеком и Полом Дезмондом в его состав входили ударник Джо Морелло и контрабасист Джин Райт. Вместе они объездили США, выступали в Европе, сделали десятки записей, увековечив многие создания Брубека, в том числе такие, как «Неквадратный танец», «Голубое рондо в турецком стиле» и многие другие…
Ю. Чугунов пишет «Брубек — экспериментатор и новатор. Музыка его не укладывается в традиционные схемы. Ее наиболее ценное качество, на мой взгляд, — это удивительное сочетание музыкального интеллекта, за которым стоит прочная база европейской музыкальной культуры и вдохновенной джазовой импровизации, пронизывающей любое его исполнение от начала и до конца. По мнению самого Брубека, импровизация в джазе является источником и причиной сосуществования его с камерно-симфонической музыкой.
Джаз снова вызвал к жизни забытое искусство импровизации и оказался силой, оживившей классику благодаря своей стихийности и близости к человеческим переживаниям. Брубек имеет в виду сплав элементов классической и современной академической музыки с джазом; наиболее ярко выразилась эта тенденция в джазовых стилях «кул» и «третье течение» (позже — «фьюжн»). Он считает, что первыми музыкантами, пытавшимися слить воедино западноевропейскую музыку с музыкой американских негров, были первые новоорлеанские джазмены.
С этого момента (то есть с начала века) джазовый музыкант открыл для себя сокровищницу классической музыки. И если бы ее не использовали, то нынешний джаз был бы очень убогим и ограниченным, просто превратился бы в музейный экспонат, хотя и весьма симпатичный (таковым фактически оказался сегодняшний диксиленд).
Брубек одним из первых в джазе начинает создавать композиции в нечетных размерах 34, 54, 74, 98, 118 и так далее, с переменными размерами, открыв тем самым путь к полиритмическим экспериментам в джазе. Сразу приходит на память популярный вальс Черчилля «Настанет день, мой принц придет», сыгранный квартетом Брубека полиметрически — с одновременным сочетанием тактовых размеров 34 и 44, когда Брубек играет на 44, а ритм-группа на 34.
После ритмических экспериментов Брубека джазмены перестали бояться нечетных размеров. Эпоха глобального господства четырехдольное™ в джазе сдала свои позиции, хотя следует признать, что четырехдольный размер продолжает оставаться основным в джазе».
В конце 1960-х он создал новый ансамбль, получивший имя «Два поколения Брубеков»; в него вошли три сына музыканта — пианист-композитор Дариус, руководитель рок-ансамбля Крис и ударник Дэнни. Вскоре журнал «Тайм» назвал и этот коллектив «самым популярным в стране». Сам же глава семьи стал все больше времени посвящать композиции. Он написал оратории «Свет в пустыне», «Врата правосудия», «Мир миру», музыку для нескольких спектаклей и кинофильмов.
Но позже выяснилось, что отход от активного музицирования был временным, и с 1982 года Брубек снова на эстраде — на сей раз с новым квартетом. Именно с ним он и посетил в 1987 году нашу страну. И советские слушатели своей реакцией подтвердили, что искусство Брубека не устарело, сохранило свою жизненность, безграничную фантазию, неотразимое обаяние.
А. Е. Петров рассказывает об этих концертах «Конечно, осталось великолепное брубековское туше, фразировка, владение педалью, удивительная «оркестральность» клавиатуры — вот словно бы соло валторны, вот группа саксофонистов, вот труба… Но в целом звучание стало более «классическим» — особенно это было заметно на одном из ленинградских концертов. Утром Брубек посетил Ленинградскую филармонию и помузицировал на ее сцене перед пустым залом… Вечером все его импровизации были насыщены отзвуками этого утреннего впечатления — соло звучали «в красках» Рахманинова, Шопена, Чайковского.
В своей «Джазовой энциклопедии» известный исследователь джаза Леонард Фезер писал о чрезвычайной гармонической сложности музыки Брубека, ее полифонии, полиритмии и политональности. Сейчас Брубек играет заметно проще. Многое из того, что мы услышали, воспринималось как инструментальные «песни без слов» — легкие, мечтательные, почти вокальные; импровизационной разработки было мало, все время выделялась и подчеркивалась именно мелодия. «Поздний» Брубек обрел античную ясность духа. Вместо живописца «бурь эпохи» мы увидели мудрого лирика, человека, о котором можно сказать «Для него все познаваемое — музыкально!»
И в преклонном возрасте музыкант остался верен своим принципам, которые он формулирует так «Очень хорошее определение — современная музыка. Она должна быть просто продолжением вас самих. И нравиться вам — вот что самое главное. Если она нравится и другим — еще лучше, тогда это уже коммуникация, общение. Очень важно делиться с кем-то своими чувствами, сильными эмоциями. Ненавистью, гневом, но еще лучше — любовью. Лишь бы вы что-то сильно чувствовали, и если вы артист, это всегда удается так или иначе передать. Одним нравится веселье, другим грусть, но в любом случае мы имеем дело с человеческими эмоциями. Их-то художник и должен выражать, будь он живописец, писатель или музыкант».

Комментариев к записи Брубек Дэйв Уоррен 6 декабря 1920 года нет

Бернини Лоренцо Джованни 7 декабря 1598 года — 12 ноября 1680 года

Бернини Лоренцо Джованни 7 декабря 1598 года - 12 ноября 1680 года
Бернини Лоренцо Джованни 7 декабря 1598 года - 12 ноября 1680 года

Бернини Лоренцо Джованни
7 декабря 1598 года — 12 ноября 1680 года

«Синьор кавалер Бернини, слух о Вашем несравненном таланте и о столь счастливо завершенных Ваших творениях распространился за пределы Италии, а также чуть ли не за пределы Европы, и везде у нас в Англии Ваше славное имя превыше всех мастеров, когда-либо отличавшихся в Вашей профессии… Не соблаговолите ли Вы изваять из мрамора наш портрет…»
Это только одно из множества писем, полученных Бернини. Под ним стоит подпись короля Англии Карла I, голову которого, слетевшую впоследствии на плахе, Бернини все-таки соблаговолил изваять, глядя на специально написанный знаменитым Антонисом Ван Дейком тройной портрет. Среди корреспондентов мастера можно встретить целый ряд римских пап и известнейших личностей, вроде кардиналов Ришелье и Мазарини. Чем же он заслужил подобное отношение со стороны сильных мира сего?
Джованни Лоренцо Бернини родился 7 декабря 1598 года в Неаполе. Лоренцо было лет десять, когда его отец, известный скульптор Пьетро Бернини, переехал по приглашению папы Павла V из Неаполя в Рим для работы над мраморной группой в одной из ватиканских капелл. Получивший к тому времени технические навыки обработки мрамора мальчик, попав в Ватикан, запирался в залах, рисуя с утра до вечера. О его даровании пошли слухи, он попался на глаза самому Павлу V, получил заказ от племянника папы, кардинала Шипионе Боргезе, и поразил всех, создав необычные скульптурные произведения: «Эней и Анхиз», «Похищение Прозерпины», «Давид», «Аполлон и Дафна» (все — 1619-1625). Юный самоучка сумел добиться невероятной динамики масс и линий, отражающей эмоциональное напряжение персонажей, и почти иллюзорной вещественности, передав в мраморе нежность девичьей кожи, пушистые волосы Дафны, кору и листья лаврового дерева.
С тех пор сменявшиеся на престоле папы передавали его друг другу как драгоценнейшее наследство. Урбан VIII, задумав украсить Рим церквами и светскими зданиями, скульптурой, фонтанами и садами, поставил Бернини во главе художественной мастерской, где работали видные скульпторы, бронзировщики, лепщики, позолотчики, «архитекторы воды» — гидравлики, строительные рабочие. Именно ему, папскому архитектору и скульптору, во многом обязан своим прославленным обликом «Вечный город». С начала 20-х годов XVII века по его идеям, под его руководством создаются самые знаменитые памятники и формируется стиль римского барокко.
Этот новый стиль, предельно выразительный и динамичный, сталкивает в драматических конфликтах земную и небесную, материальную и духовную стихии. Самым благодатным полем для этого оказалась архитектура, тесно связанная с реальной жизнью и открывающая широкие возможности для синтеза — одного из важнейших принципов барокко, поскольку архитектурный ансамбль обязательно включает в себя живописное и скульптурное убранство.
Особенно ярко принцип синтеза проявился в церковной архитектуре. К 17-му столетию сложился новый католический ритуал, обставленный с театральной пышностью, и храмы должны были служить ему достойным обрамлением. Именно в этой области начинали свои поиски крупнейшие итальянские архитекторы. Лоренцо Бернини одним из первых предложил для церкви Санта-Бибиана новый тип фасада — свободную живописную композицию. Он еще молод и только пробует сочетать разные традиции, стили, манеры, приемы, но подобное сочетание станет одной из главных отличительных черт барокко.
В 1624 году Бернини поручили уникальную работу — сооружение так называемого балдахина в средокрестии спроектированного Микеланджело собора Св. Петра. Этому монументальному алтарю предстояло символизировать догматы католицизма — идею искупления, града земного и града небесного, напоминать об отцах церкви, утверждать папскую власть. Высоту балдахина — двадцать девять метров — многие современники считали чрезмерной. Но мастер угадал точно — алтарь виден из дальнего конца главного нефа, влечет к себе, растет на глазах, бронзовые стволы, поддерживающие перекрытия, летят вверх, извиваясь и перекручиваясь, словно живые существа. Вблизи же он обретет иной масштаб, идеально соизмеримый с немыслимой высотой купола Микеланджело. Вот уже много лет это творение кружит голову каждому, кто входит в собор Св. Петра…
Бернини еще раз стал достойным «соавтором» Микеланджело в грандиозном ансамбле площади Св. Петра (1657-1663). Задуманный великим Буонаротти собор достраивали разные мастера, фасад завершил в начале XVII века Карло Мадерна. Надо было слить все в единую композицию, превратить окружающее пространство в сцену для церемониальных торжеств, а главное — произвести на людей незабываемое впечатление.
Обнеся колоннадой круглую площадь глубиной в двести восемьдесят метров, архитектор загородил прямой путь к собору, поставив в центре обелиск, а на поперечной оси — два фонтана. С момента выхода зрителя на овальную площадь, колоннады, по выражению Бернини, «подобно распростертым объятиям», захватывают зрителя и направляют его движение к доминанте композиции — главному фасаду, откуда через вестибюль и продольные нефы движение продолжается к алтарю. Просвечивающий в глубине площади и замкнутого трапециевидного пространства, по-разному освещаемый лучами солнца, фасад храма вдруг вырастает во всем величии, зрительно подчеркнутом расходящимися в перспективе галереями.
Тот же принцип применяется и в соединяющей собор Св. Петра с Ватиканским дворцом Королевской лестнице — «Скала реджа». Сузив ее в перспективе, сблизив колонны, варьируя высоту ступеней, Бернини зрительно увеличивает масштаб и протяженность, благодаря чему выход папы на богослужение превращается в величественное зрелище.
Многочисленны проекты Бернини, в том числе неосуществленные, переделки облика классического и современного ему Рима, которые включали разрушения и реконструкции, переустройство и реставрацию. Бернини хотел бы слепить весь город своими руками, как если бы он был гигантской статуей. Церкви, спроектированные им в зрелые годы, все расположены в центральной части города; это церковь Сант-Андреа аль Квиринале, церкви делль Ариччья и ди Кастельгандольфо.
Одна из них — церковь Сант-Андреа аль Квиринале (1658) — должна быть отнесена к выдающимся образцам архитектуры римского барокко. Она принадлежит к разряду тех культовых сооружений, которые в противовес наиболее типизированным образцам дают пример глубоко индивидуального подхода зодчего к творческой задаче. Необычен рассчитанный на фронтальный аспект восприятия фасад церкви с низкими вогнутыми стенками-кулисами по сторонам и с возвышающейся над ними узкой центральной частью, которая целиком, от цоколя до кровли, трактована в форме прямоугольного портала в обрамлении двух широких пилястр и треугольного фронтона.
План храма не имеет ни одной прямой линии, в чем можно было бы усмотреть крайнюю степень чисто барочных устремлений. В действительности же это сооружение, поразительное по ритмической согласованности всех своих композиционных слагаемых, всех архитектурных форм, отличается редкой уравновешенностью целого — доказательство того, что в рамках барочной системы Бернини тяготел не к ее крайностям, а к решениям более гармонического характера.
Более активно, нежели в храмовом строительстве, Бернини проявил себя в архитектуре частных городских дворцов. Помимо того, что он участвовал в возведении столь значительного памятника, как палаццо Барберини, где его вклад, возможно, был решающим, два других его создания — палаццо Монтечиторио и палаццо Одескальки — дают пример важных привнесений в широкий комплекс проблем, связанных с эволюцией этого типа построек.
Различные по своему облику, оба дворца были, как и палаццо Барберини, знамением существенных перемен в образной трактовке дворцовых сооружений. В противовес давнему традиционному подходу к общей компоновке здания палаццо в виде замкнутого объема с несколькими фасадами, выходящими на разные улицы, Бернини концентрирует представительские качества своих дворцов в одном, главном фасаде.
Выразительность палаццо Монтечиторио основана на многократно изломанной линии его главного фасада, следующей очертаниям площади, на которую он выходит, но в еще большей мере на сильном выделении его центральной части протяженностью в семь оконных осей. Слегка выступая вперед, наподобие ризалита, она снабжена трехпролетным входным порталом в ордерном обрамлении и увенчана высоким аттиком, отделяющим ее от боковых крыльев. В строгой горизонтали трехэтажного палаццо Одескальки какая-либо акцентировка центра отсутствует вовсе, но зато здесь использован другой выразительный прием: вместо обычного поэтажного членения впервые в архитектуре частных дворцов использован в качестве ведущего композиционного принципа большой ордер. Ровная череда пилястр с коринфскими капителями, охватывающих собой два верхних этажа, вносит в фасад элемент подчеркнутого единства. Этот прием получил впоследствии широкое распространение в европейской дворцовой архитектуре, став олицетворением парадной торжественности.
В 1665 году Бернини поехал в Париж для работы над проектом фасада Лувра по приглашению Людовика XIV: «Господин кавалер Бернини, я настолько исключительно ценю Ваши заслуги, что испытываю большое желание Вас увидеть и более близко узнать особу, столь прославленную, только бы намерение мое было бы совместимо с Вашим служением нашему Святейшему Отцу и с Вашим собственным удобством…»
Бернини предложил фасад с ризалитами, с колоссальным ордером из полуколонн и пилястров на цокольном этаже. Этот впечатляющий проект был чем-то вроде стратегического хода итальянской школы в наметившемся соперничестве двух школ. Законы централизации фасада, регулярности, соподчинения элементов практически не действуют, так что этот проект противостоял наметившимся во Франции тенденциям по главным пунктам.
Проект Бернини встретил упорную оппозицию в среде французских архитекторов и всех тех, кто был связан с архитектурой по ведомству Кольбера, возглавившего в качестве верховного администратора всю строительную деятельность государства. В итоге сложилась такая ситуация, когда «барочный Лувр» не мог стать реальностью, согласно замыслам итальянца, и вместе с тем официально отвергнуть его предложения было невозможно по соображениям государственно-престижного характера. Его проект практически был «заморожен» в то самое время, когда Бернини ехал на родину под ливнем наград и комплиментов, а составлением нового проекта занялась специально созданная комиссия, куда вошли Лево, Лебрен и Клод Перро.
Рим немыслим без созданных Бернини фонтанов. Бесконечному движению каскадов воды вторят причудливые изгибы раковин, фигурок дельфинов и тритонов в фонтане Тритона на площади Барберини, в фонтане Мавра на площади Навона. В фантастическом фонтане Четырех рек масса скульптурных форм, символизирующих реки, животных, растений и необработанных каменных глыб, среди которых высится египетский обелиск, купается в бьющих, брызжущих, плавно льющихся со всех сторон потоках и струях.
Папа Григорий XV наградил мастера рыцарским крестом ордена Христа и титулом «кавалера». Современники включили его в ряд «божественных творцов», назвав наследником титанов эпохи Возрождения. Он так и не получил профессионального архитектурного образования, оставаясь гениальным дилетантом с математическим глазомером и непогрешимым чувством архитектурного пространства. Проектирование, расчеты, строительство вели помощники, работники мастерской. В их числе были выдающиеся художники, и с одним из них, не уступавшим Бернини талантом, связана темная и трагическая история. Ходили слухи, будто Франческо Борромини, отстраненный всевластным соперником от работы, именно из-за этого покончил с собой, утопившись в Тибре, добавляя, впрочем, что оба отличались неуживчивостью и плохим характером.
Мемуаристы описывают Бернини живым, темпераментным, полным огня, постоянно погруженным в разговоры об искусстве и в неустанные труды. Его биограф — ученый, флорентийский антиквар и историк искусства Филиппе Бальдинуччи — пишет: «До семи часов без единой передышки, когда его не отвлекали занятия архитектурой, он до самых последних своих лет обычно отдавал работе над мрамором — труд, которого даже его молодые помощники вынести не могли; и ежели иной раз кто-нибудь из них хотел его от этой работы оторвать, он сопротивлялся, говоря: «Оставьте меня, я влюблен!..» Кардиналы же и князья, приходившие, чтобы взглянуть на него за работой, но ни на миг его не отвлекая, бесшумно рассаживались по местам и сидели не шелохнувшись, а затем тихо уходили…»
Вклад Бернини в искусство скульптуры не менее значителен. Доводя выразительность до предела, он сочетает разные материалы, и из этого живописного великолепия возникает, например, напоминающая видение композиция «Экстаз св. Терезы», где парящие на облаке фигуры святой и ангела сияют нестерпимой белизной среди колонн цветного мрамора, на фоне бронзового фронтона, серого туфа и позолоченных лучей, испускающих мистический свет, отражая лучи солнца из невидимого зрителю окна.
В колоссальном наследии Бернини, кроме архитектурных и скульптурных шедевров, остались живописные и графические работы. Он был постановщиком театральных феерий, автором комедий, декоратором и конструктором, впервые, в частности, изобретшим замечательную машину «восход солнца». Слух о ней дошел до французского короля Людовика XIII, попросившего у автора модель, и тот послал ее с примечанием: «Будет работать, когда я вам пошлю мои руки и голову».
Мастер прожил долгую жизнь. Он умер 12 ноября 1680 года в Риме. Обладая могучим природным талантом, будучи сильной личностью, занимая высокое положение при папском дворе, он приобрел непререкаемый авторитет и превратился в «художественного диктатора» Италии XVII века. А потомки с уважением и благодарностью вспоминают Джованни Лоренцо Бернини за творческое вдохновение художника, подарившего миру бессмертные произведения.

Комментариев к записи Бернини Лоренцо Джованни 7 декабря 1598 года — 12 ноября 1680 года нет

Бениславская Галина Артуровна 1897 год — 3 декабря 1926 года

Бениславская Галина Артуровна 1897 год - 3 декабря 1926 года
Бениславская Галина Артуровна 1897 год - 3 декабря 1926 года

Бениславская Галина Артуровна
1897 год — 3 декабря 1926 года

Совсем маленькой девочкой она попала в дом тетки, которая удочерила ее после того, как мать Гали стала страдать психическим заболеванием. Отец малышки, обрусевший француз-студент Артур Карьер, то ли покинул семью, то ли никогда и не жил с ней. Девочка получила фамилию приемного отца – врача Бениславского. Вместе с приемными родителями Галя жила в латвийском городе Резекне. Повзрослев, уехала в Петербург, где с золотой медалью окончила Преображенскую женскую гимназию. Во время революции, уже будучи убежденной большевичкой, Галина Бениславская училась в Харьковском университете на факультете естественных наук. Но в 1919 году город захватили белогвардейцы, и смелая девушка, перейдя фронт, обосновалась в Москве.
«Долгие мытарства в дороге закончились весьма неприятно, – рассказывают об этом периоде ее жизни ветеран органов госбезопасности СССР Василий Бережков и журналист Снежана Пехтерева в своей книге «Женщины-чекистки». – Попав к красным, Бениславская оказалась арестованной. Ее попросту приняли за шпионку белогвардейцев!..
Однако судьба благоволила Бениславской. Когда-то в Москве Галина познакомилась с Яной Козловской, отец которой был большевиком. Более того, Михаил Юрьевич Козловский (1876-1937) после февраля 1917 года являлся членом исполнительного комитета Петроградского совета, председателем Выборгской районной думы. В ноябре 1918 года он занимал пост председателя Чрезвычайной следственной комиссии, а в 1919 году некоторое время возглавлял Народный комиссариат юстиции Литвы и Белоруссии…
Благодаря вмешательству Козловского Галину Артуровну освободили. Михаил Юрьевич позаботился о Бениславской и после ареста. Он оказал ей содействие в получении комнаты в Москве… Козловский помог Бениславской вступить в партию. Кроме того, устроил на должность секретаря в Особую межведомственную комиссию при ВЧК».
Позднее Бениславская перешла работать в редакцию газеты «Беднота». Галина много читала, неплохо разбиралась в литературе, посещала знаменитое кафе «Стойло Пегаса», в котором в двадцатые годы читали свои стихи лучшие поэты Москвы. Но вся ее жизнь перевернулась 19 сентября 1920 года, когда в один из вечеров, проходивших в Политехническом музее, она услышала Сергея Есенина.

В «Воспоминаниях» Бениславская писала:

«Вдруг выходит тот самый мальчишка: короткая, нараспашку оленья куртка, руки в карманах брюк, совершенно золотые волосы, как живые. Слегка откинув назад голову и стан, начинает читать:

Плюйся, ветер, охапками листьев, –
Я такой же, как ты, хулиган.

Он весь стихия, озорная, непокорная, безудержная стихия, не только в стихах, а в каждом движении, отражающем движение стиха…
Что случилось после его чтения, трудно передать. Все вдруг повскакивали с мест и бросились к эстраде, к нему… Опомнившись, я увидела, что я тоже у самой эстрады. Как я там очутилась, не знаю и не помню. Очевидно, этим ветром подхватило и закрутило и меня».
Есенину исполнилось двадцать пять, Галине Бениславской – двадцать три. «С тех пор пошли длинной вереницей бесконечные радостные встречи, – вспоминала она. – Я жила вечерами – от одного до другого. Стихи его захватывали меня не меньше, чем он сам…»
Существует версия, что Бениславская была приставлена к поэту как агент ЧК. Этот факт отрицают уже упомянутые В. Бережков и С. Пехтерева: «…материалы личного дела… опровергают такое мнение. Агентурно-осведомительные задачи ОМК (Особая межведомственная комиссия) перед собой не ставила, жизнью писателей и поэтов занимался секретный отдел ВЧК. Поэтому предположение о том, что Бениславская получила указание Агранова «следить за Есениным», является досужим вымыслом».
Они сходились и расставались; Есенин встречался с другими женщинами, Галина страдала… Наконец в судьбе поэта возникла Айседора Дункан, и Сергей Александрович поселился вместе с ней в особняке на Пречистенке.
О тех временах уже в эмиграции вспоминала поэтесса Лика Стырская, автор нашумевшей книжечки эротических стихов «Мутное вино», вышедшей в Москве в двадцатые годы ХХ века тиражом триста экземпляров:
«Его любили скромные провинциалки – наивные души. Его любила Галя Бениславская, девушка с пламенными глазами, с огненным взглядом и значком Ленина на груди. Она была ему предана и верна как друг и женщина, ничего за это не требуя, ничего. У нее была жалкая комната и много обязанностей: дела и партийные нагрузки. Но во имя своей любви она была готова забросить все. И смертельно ненавидела свою блестящую соперницу Айседору Дункан.
Есенин исчез из ее круга. Он переселился в особняк на Пречистенке. В «Стойле Пегаса» появлялся редко. А если и приходил, то только под руку с Айседорой…»
Когда знаменитая пара улетела за границу, Бениславская попала в психиатрическую клинику с расстройством нервной системы.
Тем не менее она верила, что Есенин еще будет с ней. Так и случилось: после возвращения из-за границы поэт оставил роскошный особняк танцовщицы и переехал в комнатушку Бениславской (впрочем, как и во всех местах своего жительства, он пребывал здесь наездами). Радости ее не было предела! Вместе сочинили прощальную телеграмму отдыхавшей в Крыму надоевшей «Дуньке» (так называл ее поэт):
«Писем, телеграмм Есенину не шлите. Он со мной, к вам не вернется никогда. Надо считаться. Бениславская».
«Хохотали мы с Сергеем Александровичем над этой телеграммой, – позже вспоминала Галина Артуровна. – Еще бы, такой вызывающий тон не в моем духе, и если бы Дункан хоть немного знала меня, то, конечно, поняла бы, что это отпугивание, и только».
В ответ на недоуменное послание Айседоры к Дункан полетела еще одна телеграмма:
«Я люблю другую. Женат и счастлив. Есенин».

Для поэта этот период жизни оказался, пожалуй, самым тяжелым. Постоянные выпивки с друзьями, конфликты с имажинистами… Его хватали по любому поводу, волокли в ближайшее отделение милиции и стряпали там материалы по обвинению в антисемитизме и хулиганстве. И всегда Галина Бениславская, выручавшая любимого из беды, являлась для него ангелом-хранителем: пристраивала по редакциям его стихи, выбивала гонорары, разыскивала поэта по дешевым пивным, беспокоилась о его здоровье, хлопоча о путевке в хороший санаторий…
«Когда Сергей Александрович, – продолжает Бениславская, – переехал ко мне, ключи от всех рукописей и вообще от всех вещей дал мне, так как сам терял эти ключи, раздавал рукописи и фотографии, а что не раздавал, то у него тащили сами. Он же замечал пропажу, ворчал, ругался, но беречь, хранить и требовать обратно не умел…»
Зимой 1924-1925 годов Галина с удовольствием занималась хозяйством: приобрела шесть венских стульев, обеденный стол, платяной шкаф, купила посуду. Как объясняла сестра поэта Александра Есенина, живя в одиночестве, она «мало беспокоилась о домашнем уюте, и обстановка у нее была крайне бедна… Но чистота всегда была идеальная». Хозяйство настолько наладилось, что пришлось взять домработницу. Бывали и трудные дни, «когда Сергей встречался со своими «друзьями». Катя и Галя всячески старались оградить Сергея от таких «друзей» и в дом их не пускали, но они разыскивали Сергея в издательствах, в редакциях, и, как правило, такие встречи оканчивались выпивками».
Скучать не приходилось и дома, который, по сути, стал литературно-поэтической «перевалочной базой». В двух комнатушках Бениславской после горячих дебатов о проблемах современного стихосложения, перемежаемых разухабистыми частушками под гармошку, порой оставалось на ночевку до двадцати человек.
Есенин был жесток к Галине – впрочем, как и к другим своим женщинам. Откровенничал:

«Вы свободны и вольны делать что угодно, меня это никак не касается. Я ведь тоже изменяю вам, но помните – моих друзей не троньте. Не трогайте моего имени, не обижайте меня, кто угодно, только чтоб это не были мои друзья».

В последние годы жизни поэта Галина целиком посвятила себя его издательским делам. «Милая Галя! Вы мне близки, как друг, но я Вас нисколько не люблю как женщину!» – признавался ей Есенин. «Это оскорбительное и убийственное для Бениславской письмо Есенин написал потому, что ему понадобился открытый разрыв с ней… в его жизнь вошла Софья Толстая – внучка «великого старца», – поясняют Станислав и Сергей Куняевы в своей книге о поэте. – Неожиданно и легкомысленно, как он всегда поступал в этих случаях, поэт принял решение жениться на ней».
Есенин и Толстая познакомились на вечеринке у той же Бениславской, куда Софья Андреевна пришла вместе с Борисом Пильняком, своим тогдашним любовником.
По некоторым свидетельствам, узнав о романе Галины с журналистом Львом Повицким, Сергей Александрович окончательно оставил ее. Хотя есть и другие версии. Илья Шнейдер, администратор студии Дункан, вспоминал:
«Эта девушка, умная и глубокая, любила Есенина преданно и беззаветно… Только женитьба Есенина на внучке Льва Толстого Софье Андреевне Толстой заставила Бениславскую отойти от него…»
Сестры поэта, Катя и Шура, с осени 1924-го (после отъезда Есенина на Кавказ) жили у Галины в Брюсовском переулке.
«Соседи у Гали были молодые, – вспоминала Александра Есенина, – всем интересующиеся, особенно литературой. Очень любили здесь стихи, и удачные новинки декламировались прямо на ходу… Но главное место у нас занимали стихи Сергея. В это время он очень часто присылал нам с Кавказа новые стихи… Галя и Катя вели его литературно-издательские дела в Москве, и он часто давал им письменные указания, где, как и что нужно напечатать, как составить вновь издающийся сборник…

25 декабря 1924 года Галя писала Сергею:

«От Вас получили из Батума 3 письма сразу. Стихотворение «Письмо к женщине» – я с ума сошла от него. И до сих пор брежу им – до чего хорошо…»

Во время пребывания поэта с внучкой великого старца на Кавказе певец «Москвы кабацкой» чуть ли не ежедневно отправлял письма Галине. Он доверительно делился с ней своим душевным состоянием, как о большом достижении сообщал, что в день выпивают с Левой (Повицким, который приютил Есенина на Кавказе) только две бутылки вина и вообще «пишется мне дьявольски хорошо… Я скоро завалю Вас материалом…».
Летом 1925 года, видимо, уже после кавказского вояжа, Есенин вместе с Бениславской отправился на родину, на свадьбу дальних родственников.

«Подошла к нам… молодая женщина с длинными косами, – вспоминал позже земляк поэта и друг его детства Иван Копытин. – После я узнал, что это была Галя Бениславская… навстречу нам крестьянин на коне верхом. Поднял руку Есенин и остановил его. Попросил дать лошадь – Галя прокатиться захотела. А у самого бумажные деньги в руке. «Заплачу», – сказал. Подсадил Сергей Галю на коня, и понеслась она по лугам, как настоящая наездница… А как подошли к Оке – сели они, Есенин и Галя, в лодку и уплыли от меня… Навсегда уплыли…»
Как отнеслась Бениславская к есенинской женитьбе на Софье Толстой? Пережила очень тяжело, но смириться, по-видимому, не могла. Слишком сильным, слишком глубоким было ее чувство к Есенину, слишком хорошо она знала Сергея Александровича, чтобы не понимать, какими разными людьми были молодожены. Из ее дневника:
«Погнался за именем Толстой – все его жалеют и презирают: не любит, а женился… даже она сама говорит, что, будь она не Толстая, ее никто не заметил бы… Сергей говорит, что он жалеет ее. Но почему жалеет? Только из-за фамилии. Не пожалел же он меня. Не пожалел Вольпин, Риту и других, о которых я не знаю… Спать с женщиной, противной ему физически, из-за фамилии и квартиры – это не фунт изюму. Я на это никогда не смогла бы пойти…»
Известие о трагической гибели поэта застало Бениславскую в лечебнице. Она тяжело переживала смерть любимого человека, но на похороны не приехала. А меньше чем через год, у его могилы, сама оборвала свою жизнь.
«Сестра поэта Шура считала, – пишут Станислав и Сергей Куняевы в книге «Есенин», – что самоубийство Бениславской было обусловлено не только смертью Есенина, но и несостоявшимся браком с сыном Троцкого, а также тем, что при разделе есенинского наследства она, в сущности, бывшая несколько лет и литературным секретарем, и другом Есенина, которую временами он даже представлял как свою жену, оказалась ни при чем».
К сожалению, эти предположения таковыми и остаются.
Когда подруга Галины Артуровны пришла к ней в день самоубийства, то обнаружила открытый шкаф, вываленные на пол вещи и разгром в комнате, в которой явно производили обыск… Гибель Галины Бениславской оказалась одной из многих в страшной череде загадочных смертей, связанных с личностью Есенина. Существует версия, что Галина была убита…

Каждый вечер, как синь затуманится,
Как повиснет заря на мосту,
Ты идешь, моя бедная странница,
Поклониться любви и кресту…

Днем 3 декабря 1926 года в Москве, на Ваганьковском кладбище, у могилы Сергея Есенина редкие посетители могли видеть одинокую фигуру скромно одетой молодой женщины. Словно скорбное изваяние, склонилась она перед могильным холмиком, укрытым живыми цветами.
Женщина достала пачку папирос, закурила. Быстро набросала что-то на листе бумаги, затем черкнула несколько слов и на папиросной коробке… А потом прозвучал пистолетный выстрел.
Милицию и «скорую помощь» вызвал кладбищенский сторож. У тяжело раненной женщины оказались документы на имя Галины Артуровны Бениславской. Нашли записку:
«Самоубилась здесь, хотя и знаю, что после этого еще больше собак будут вешать на Есенина… Но ему и мне это будет все равно. В этой могиле для меня все самое дорогое…»
Чуть слышно стонавшую, ее спешно повезли в Боткинскую больницу. По дороге она скончалась.

Похоронили Галину 7 декабря 1926 года рядом с поэтом – торопливо, чтобы не вызвать лишних разговоров. Раньше на ее могиле была надпись: «Верная Галя». Теперь – другая, более официальная.

Комментариев к записи Бениславская Галина Артуровна 1897 год — 3 декабря 1926 года нет

Брюллов Александр Павлович 29 ноября 1798 года — 21 января 1877 года

Брюллов Александр Павлович 29 ноября 1798 года - 21 января 1877 года
Брюллов Александр Павлович 29 ноября 1798 года - 21 января 1877 года

Брюллов Александр Павлович
29 ноября 1798 года — 21 января 1877 года

Творчество Брюллова, одного из пионеров эклектики, отразило переходный этап развития русского зодчества 19-го столетия. Архитектура созданных им произведений — это сплав художественных концепций классицизма, в традициях которого он был воспитан, и стилизаторства, выражавшего идеи романтизма.
На разных этапах развития русской архитектуры менялась оценка творчества Брюллова. Восторженно принятый современниками в первые десятилетия своей деятельности, он вскоре был незаслуженно отвергнут и почти забыт. Но уже художники начала ХХ века начали признавать «немало таланта, вкуса, чувства, поэзии» за искусством середины 19-го столетия. Брюллов характеризуется ими как один из «самобытных и тончайших архитекторов-творцов».
29 ноября 1798 года в Петербурге в семье «академика орнаментальной скульптуры» Павла Ивановича Брюлло родился сын. Его мать Мария Карловна — дочь придворного садовника Шредера — была второй женой Павла Ивановича. От первой жены у него был сын Федор, он был почти на шесть лет старше Александра. Предки семьи Брюлло были французами. В Россию прадед Александра Георг Брюлло приехал в 1733 году.
В январе 1810 года Александр Брюлло стал учеником Академии художеств. Отец платил за его обучение, поэтому он назывался «своекоштным» воспитанником. Несколько раньше туда же поступил на казенный счет его брат Карл. Оба они были приняты «без баллотировки» — вне конкурса, — как сыновья бывшего преподавателя, удостоенного звания академика. Александру предстояло жить и учиться в Академии двенадцать лет — по три года в каждом из четырех «возрастов».
Способности и навыки, полученные Александром в семье, позволили ему сразу же стать одним из лучших учеников Академии художеств. Уже в марте 1812 года, благодаря успехам в рисовании, Александр и Карл раньше других учеников своего возраста были переведены из рисовального класса в гипсовый, являвшийся второй ступенью в образовательной системе Академии художеств. В 1816 году Александра наградили серебряной медалью «второго достоинства» за рисунок с натуры. Успешно закончив первую ступень академического образования, Александр перешел в специальный, архитектурный, класс.
В начале XIX века архитектурный класс академии возглавляли великие русские зодчие, мастера классицизма Захаров и Воронихин; после их смерти этим классом руководил Андрей Алексеевич Михайлов-второй. Он и его брат А.А. Михайлов-первый были учителями Александра Брюлло по классу архитектурной композиции. Позднее Александр тепло вспоминал своих первых учителей.
И в старших классах Брюлло занимался успешно. В 1819 году он получил серебряную медаль «первого достоинства» за рисунок с натуры и две серебряные медали «первого и второго достоинства» за архитектурные композиции.
31 декабря 1820 года Александр завершил курс обучения. Ему был присужден аттестат Первой степени и звание художника четырнадцатого класса. Несколько позже с Большой золотой медалью оканчивает академию его брат Карл.
Художественное воспитание учеников академии, пронизанное идеями классицизма, дополнялось воздействием петербургской архитектуры, непередаваемое очарование которой остро воспринималось Александром. Знакомясь впоследствии с городами Западной Европы, он писал родителям «Везде, проезжая Германию, обманывались мы в своей надежде, везде находили менее, ибо мы видели Петербург».
15 января 1821 года молодой архитектор поступил на службу в «Комиссию по построению Исаакиевского собора», где проработал до августа 1822 года. Вскоре жизнь Александра резко изменилась слава о блестящих способностях братьев Брюлло и успехах, достигнутых ими в процессе учения, распространилась за пределами Академии художеств и привлекла к ним внимание Общества поощрения художников, которое добилось разрешения у царя послать братьев своими пенсионерами за границу для усовершенствования в искусстве. В связи с поездкой за границу к их фамилии была прибавлена буква «в», и в историю искусства братья вошли как Александр и Карл Брюлловы.
В середине сентября путешественники приехали в Берлин, где пробыли около месяца. В этом городе Александру более всего понравились здания театра и Новой гауптвахты Ф. Шинкеля. В Рим Брюлловы приехали в мае 1823 года, проведя в пути девять месяцев. Все первые дни братья бродили по городу, осматривая его площади и архитектурные достопримечательности.
В Риме раскрылся талант Александра Брюллова и как мастера камерного акварельного портрета. Современники ценили эти работы наравне, а порой и выше акварельных портретов его старшего современника П.Ф. Соколова и знаменитого его брата Карла.
В 1826 году Брюллов побывал в Лондоне и Швейцарии, потом до возвращения в Россию жил в Париже. В 1828 году его посетил отец, ездивший в Люнебург навестить своих родственников. К этому времени кончился срок пенсиона от Общества поощрения художников «Два года живу собственными деньгами», — писал Александр Карлу в 1829 году. По-видимому, основным источником заработка были портреты. К этому времени относится изображение знаменитого английского романиста Вальтера Скотта.
Брюллов возвратился в Россию уже признанным мастером. Издание альбома с обмерами помпейских терм принесло автору большой успех в архитектурном мире Французский институт присвоил ему звание члена-корреспондента, а Миланская Академия художеств и Лондонский королевский институт — звание действительного члена.
В 1830 году Брюллов снова приехал в Петербург. На соискание звания академика он представил проект Дома Инвалидов — убежища для увечных воинов — на побережье Черного моря. Согласно требованиям Совета Академии художеств к работам на получение ученого звания проект Дома Инвалидов выполнен Брюлловым «в изящном классическом стиле».
Центром композиции является церковь, высоко поднятая на террасу, к которой ведет широкая парадная лестница. Церковь подобна античному храму дорического ордера. Весь комплекс задуман как целостный архитектурный ансамбль, композиционно связанный с берегом моря террасами, лестницами и пандусами. Его праздничный облик соответствует южному ландшафту Крыма.
Проект Дома Инвалидов и выполненный Брюлловым портрет П.П. Лопухина — последнего из старинного рода Лопухиных — экспонировались на академической выставке 1830 года. За эти работы Брюллову присваивают звание академика, а в феврале 1831 года по решению Совета Академии его назначают исполняющим должность профессора Второй степени. К его мастерской прикрепляют десять учеников. В сентябре 1832 года за исполненный по программе Академии проект Кафедрального собора Совет утверждает Брюллова в звании профессора II степени. Как и другие молодые академики, Брюллов получает казенную квартиру в дворовом флигеле академии.
С 1820-х годов увлечение готикой знаменует возникновение новых романтических тенденций, противопоставлявших себя классицизму. Оно приобретает более планомерный, широкий размах, причем все более четко начинает пониматься различие между западной готикой и древнерусским зодчеством.
Александр Брюллов не остался в стороне от стилистических поисков. Стремление освободиться от «законов принятых правил» Брюллов осуществляет в своей первой постройке — здании церкви в Парголове, выполненной по заказу графини Полье. Несмотря на свои готические формы — шпиль, стрельчатые арки, витражи и контрфорсы, Парголовская церковь близка архитектуре русского классицизма, с которой ее роднит ясность и простота композиции, выразительность глади стен и сдержанность в применении скульптурного декора.
Другую свою раннюю постройку Брюллов осуществляет по заказу графини Юлии Павловны Самойловой — друга и почитателя таланта его брата. Дом Самойловой — относительно небольшое двухэтажное строение, замечательное своей продуманной планировкой, удобным размещением всех помещений и уютным, комфортабельным решением интерьеров.
В 1835 году архитектор построил на мызе Графская Славянка деревянный театр. Обращение к средневековому русскому зодчеству и, в частности, к народным деревянным сооружениям стало одним из направлений архитектурных стилистических поисков, вызванных к жизни романтизмом.
К постройкам Брюллова, осуществленным по заказам частных лиц и расположенным в окрестностях Ленинграда, относится и малоизвестная церковь Св. Екатерины в имении князя Л.П. Витгенштейна.
Первые постройки Брюллова, осуществленные им по заказам частных лиц в окрестностях Петербурга, создали ему репутацию талантливого, образованного зодчего и обратили на него внимание правительства. Строительство Михайловского театра (1831-1833) укрепило этот авторитет, и в 1833 году Брюллова привлекли к работе в Кронштадте. В этом году на утверждение Николаю I были представлены три варианта проекта здания Градских присутственных мест гражданского ведомства в Кронштадте, разработанные архитектором Э.X. Аннертом. Царю не понравился внешний облик здания, в результате чего последовало указание «Возложить на архитектора Брюллова сделать новые для главных фасадов сего здания рисунки по сделанным его величеством замечаниям». В окончательном варианте высота здания уменьшена, архитектура фасадов отличается крайним лаконизмом, типичным для казенных зданий позднего классицизма. Центр выделен крупными проемами с пилястрами во втором этаже и фронтоном.
В 1834 году зодчий оформляет залы в доме Д.Л. Нарышкина, где аристократическая элита столицы устраивала праздник в честь совершеннолетия наследника.
Используя в своих произведениях готические, ренессансные, классические архитектурные формы, Брюллов первым в России утверждает право архитектора на «воображение», на свободный выбор исторического стиля, наиболее соответствующего его творческому замыслу.
Не меньшее признание получило и живописное мастерство Брюллова. Многие стремились быть увековеченными его виртуозной кистью.
В 1831 году Александр Павлович женился на баронессе Александре Александровне Раль. Семья Брюлловых была большая три дочери — Софья, Юлия, Анна и два сына — Владимир и Павел. Последний внес значительный вклад в историю русского искусства, став известным живописцем.
Несчастья начались в 1834 году, когда умер от чахотки младший брат Александра Брюллова Иван. В 1835 году Брюллов потерял отца и своего трехлетнего первенца.
Эти горестные для Александра Павловича дни совпали с периодом его напряженнейшей работы над, пожалуй, самым значительным его произведением — Главной Пулковской астрономической обсерваторией Академии наук.
Создание Пулковской обсерватории стало крупным событием в культурной жизни России 1830-х годов. Местом для строительства была выбрана высшая точка Пулковской горы. В декабре 1833 года Брюллову и Тону поручили составление проектов, а 27 марта 1834 года специально созданная при Академии наук Комиссия о сооружении Главной Пулковской обсерватории рассматривала представленные варианты. Хотя архитектурное решение Тона импонировало ей «готическим» декором, комиссия высказалась в пользу предложения Брюллова. В протоколе она зафиксировала «Отдавая должную справедливость изящным формам фасадов, проектированных обоими художниками, Комиссия единодушно признает внутреннее расположение по проекту г. Брюллова, несомненно, преимущественнейшим, по причине большей сообразности оного с учеными потребностями».
Художественный образ главного здания Пулковской обсерватории ярко отражает переходный характер архитектуры тридцатых годов. Греко-дорический ордер главного входа в его классическом виде, лаконичность и строгость композиции, соответствующие по представлению автора «храму науки», сближали это сооружение с архитектурой строгого классицизма. Архитектурные же формы боковых частей центрального здания — плоский рельеф и мелкий рисунок деталей, поэтичный облик статуй — свидетельствовали, что это произведение новой эпохи. Жилые корпуса Пулковской обсерватории представляли образец традиционной классицистической безордерной композиции. Гладкие стены, расчлененные междуэтажной горизонтальной тягой, были прорезаны прямоугольными окнами с наличниками.
С июля 1836 года Брюллов все время проводил на строительстве, поселившись в Пулкове в доме крестьянина. Летом 1839 года обсерватория была закончена. Первым ее директором стал В.Я. Струве. Пулковская обсерватория размахом и совершенством своей научной деятельности вскоре заняла первое место в мире.
В августе 1833 года состоялась закладка лютеранской церкви Св. Петра на Невском проспекте. Капитальные работы были завершены в 1836-м, а отделка — в 1838 году. Брюллову удалось создать своеобразное, самобытное сооружение. Несмотря на свои необычные для Петербурга формы, оно органично вошло в сложившийся к началу 19-го столетия ансамбль Невского проспекта. Еще очень многое в этом произведении близко архитектуре классицизма. В то же время «романская» структура фасада и некоторая дробность и размельченность в прорисовке архитектурных деталей и скульптуры свидетельствовали о новых художественных вкусах.
Наиболее значительной петербургской постройкой Брюллова является здание Штаба гвардейского корпуса. К его проектированию Брюллов приступил весной 1837 года, а 10 июля этого года проект уже был утвержден.
Для нового здания отвели участок у восточной границы Дворцовой площади, рядом с Экзерциргаузом. Застраивая восточную границу Дворцовой площади, Брюллов стремился завершить исторически сложившийся ансамбль, не противопоставляя свое здание индивидуальностью и оригинальностью решения соседним сооружениям. Он правильно оценивал доминирующее значение и высокие художественные достоинства главных зданий и создал спокойную, нейтральную, лишенную архитектурных акцентов застройку восточной стороны. Этим зодчий подчеркнул основную композиционную направленность ансамбля площади по оси Зимний дворец — Главный штаб.
С середины 1840-х годов по проектам Александра Павловича строятся в Петербурге два крупных здания Александрийская больница (1844-1850) и Служебный дом Мраморного дворца (1845-1850). Проект Александрийской больницы — новый шаг в творчестве Брюллова. Не связанный необходимостью считаться со сложившимся архитектурным ансамблем, зодчий свободно оперирует формами, заимствованными из различных исторических стилей — «барочная» главка церкви, «готические» порталы и т.п. Он «сочиняет» и новые архитектурные детали — в простенках между окнами «ставит» вместо обычных прямоугольных — пятигранные пилястры, опирающиеся на пилоны, членящие стены первого этажа. Находит он и необычный рисунок решетки парапета. Особенно отличают Александрийскую больницу от ранее созданных в Петербурге общественных зданий громадные окна — новинка по тому времени.
В декабре 1837 года колоссальный пожар охватил Зимний дворец — замечательное творение Растрелли. Длившийся трое суток, он уничтожил все помещения дворца. Однако уже в марте 1839 года, то есть через пятнадцать месяцев после пожара, основные восстановительные работы были окончены. Как справедливо отмечал современник, «возобновление дворца есть учебная книга для будущих архитекторов и истинный подвиг для совершивших оное». Брюллов был одним из трех главных архитекторов по восстановлению дворца.
В 1845 году Брюллов приступил к реконструкции и полному обновлению внутренней отделки Мраморного дворца. За эти работы в Мраморном дворце Брюллов был произведен в действительные статские советники.
Интерьеры Зимнего и Мраморного дворцов, выполненные по рисункам Брюллова, отвечали новым художественным вкусам общества и стали образцом для многих архитекторов.
Александр Павлович принимал участие во многих конкурсах на проектирование памятников на полях русской воинской славы. Так, ему принадлежит памятник на Куликовом поле, установленный в 1850 году.
Несмотря на эту многогранную творческую деятельность, Брюллов довольно рано отошел от практической работы. Николай I отвергал работы зодчего. С середины 19-го столетия вся деятельность Брюллова проходила в стенах Академии художеств. Уже в 1842 году он получил звание профессора I степени, а в 1854 году стал заслуженным профессором.
В 1871 году академия торжественно отмечала пятидесятилетний юбилей творческой и педагогической деятельности Александра Павловича. В честь юбиляра была выпущена медаль, на сторонах которой изображены Пулковская обсерватория и ее строитель. В этом же году он ушел в отставку, продолжая оставаться членом Совета Академии.
Знакомства Брюллова были обширны и разнообразны. Через свою жену Александру Александровну он был связан с популярнейшим в те годы литератором, издателем журнала «Библиотека для чтения» О.И. Сенковским, выступавшим под экзотическим псевдонимом — Барон Брамбеус они были женаты на сестрах. Брат Карл ввел Александра в кружок Нестора Кукольника, на «средах» которого собирались литераторы, артисты, художники. Здесь он познакомился с Глинкой. Постепенно «среды» превратились в шумные вечера, бесполезные для творческих контактов, и в конце 1840-х годов братья перестали их посещать.
В доме поэта А.Н. Струговщикова архитектор встречался с Даргомыжским, Белинским, Жуковским, шутливо называвшим Брюлловых Александром Брамантовичем и Карлом Рафаэлевичем. Из письма Жуковского известно, что он обращался к Александру Павловичу с просьбой о консультации по поводу «реформ своих апартаментов». На различных торжествах Брюллов встречался с Пушкиным, Крыловым, Вяземским, братьями Виельгорскими и другими деятелями русской культуры. Особо теплые, дружеские отношения связывали зодчего с семейством скульптора П.К. Клодта.
Заслуженный профессор Александр Павлович Брюллов скончался 21 января 1877 года. Похоронен он в Павловске, где обыкновенно проводил летние месяцы.

Комментариев к записи Брюллов Александр Павлович 29 ноября 1798 года — 21 января 1877 года нет

Бриттен Бенджамин 22 ноября 1913 года — 4 декабря 1976 года

Бриттен Бенджамин 22 ноября 1913 года - 4 декабря 1976 года
Бриттен Бенджамин 22 ноября 1913 года - 4 декабря 1976 года

Бриттен Бенджамин
22 ноября 1913 года — 4 декабря 1976 года

О Бриттене говорят и пишут как о композиторе-англичанине, первым после Пёрселла получившем мировое признание. Прошли столетия после смерти «Британского Орфея», — как называли Пёрселла, но ни один композитор с туманного Альбиона не выступил на мировом поприще так ярко, чтобы мир повернулся к нему с интересом, взволнованностью, с нетерпением ожидая, что нового появится в его следующем опусе. Таким стал только Бриттен, снискавший в наши дни мировую славу. Можно сказать, что Англия дождалась его.
Бенджамин Бриттен родился 22 ноября 1913 года в семье зубного врача в Лоустофте (графство Суффолк). Здесь он сделал первые шаги в музыкальном образовании. Бенджамин завершил его в начале 1930-х годов в Королевском музыкальном колледже под руководством Айрленда Бенджамина. Фрэнк Бридж, видный композитор и дирижер, был его учителем по композиции.
Сочинять Бриттен начал с восьми лет. В возрасте 12 лет написал Простую симфонию для струнного оркестра. Уже ранние сочинения Бриттена — Простая симфония и Симфониетта для камерного оркестра привлекли внимание сочетанием юношеской свежести и профессиональной зрелости. Начало творческой биографии Бриттена напоминает молодость Шостаковича блестящий исполнитель, поражающее знание музыкальной литературы всех жанров, непосредственность и постоянная готовность писать музыку, свободное владение тайнами композиторского ремесла.
В 1933 году исполняется его Симфониетта, сразу привлекшая внимание публики. Вслед за ней появляется целый ряд камерных произведений. Интерес к Бриттену, а за ним и слава приходят из-за рубежа. В Италии (1934), Испании (1936), Швейцарии (1937) на фестивалях современной музыки он удостаивается высокой оценки своих произведений.
Этим первым сочинениям Бриттена была присуща камерность звучания, четкость и лаконичность формы, что сближало английского композитора с представителями неоклассического направления. В 1930-е годы Бриттен пишет много музыки для театра и кино. Наряду с этим особое внимание уделяется камерным вокальным жанрам, где постепенно созревает стиль будущих опер. Тематика, колорит, выбор текстов исключительно разнообразны «Наши предки — охотники» (1936) — сатира, высмеивающая дворянство; цикл «Озарения» на стихи А. Рембо (1939).
В инструментальном творчестве 1930-х годов обнаруживается один из методов работы композитора интерес к тому или иному инструменту вызывает к жизни цикл произведений для него, образующих самостоятельную группу. Так родились две параллельно идущие группы сочинений для фортепиано и скрипки. От фортепианной сюиты «Воскресный дневник» (1934) через Фортепианный концерт (1938), пьесы для двух фортепиано (1940, 1941) к Шотландской балладе для двух фортепиано с оркестром (1941); от Сюиты для скрипки с фортепиано (1935) к Скрипичному концерту (1939). В последовательном освоении возможностей инструмента — как самого, так и в сочетаниях с другими — отчетливо видно движение от миниатюры к крупной форме. Внутри таких групп также постепенно определяется круг тем, проступает характерность образов, специфичность отдельных приемов, очерчивается жанровый диапазон, ощутимо влечение к формам, которые станут излюбленными, — вызревает стиль.
Бриттен серьезно изучает народную музыку, обрабатывает английские, шотландские, французские песни. В 1939 году, в начале войны, Бриттен уезжает в США, где входит в круг передовой творческой интеллигенции. Как отклик на трагические события, развернувшиеся на Европейском континенте, возникла кантата «Баллада героев» (1939), посвященная борцам против фашизма в Испании. В мужественной, как из звонкой бронзы вычеканенной мелодии звучали стихи Одена и Суинглера, воспевая бойцов Интернациональной бригады, погибших в боях за республиканскую Испанию.
В 1940 году появляется его трагическая «Траурная симфония», написанная после смерти его родителей. Бриттен позднее написал еще две симфонии — «Весеннюю симфонию» (1949), Симфонию для виолончели с оркестром (1963). Однако лишь «Траурная симфония» является собственно симфонией. Своей силой и экспрессией выражения она близка симфоническим произведениям Малера.
Одно из лучших сочинений того времени — «Семь сонетов» Микеланд-жело для тенора и фортепиано (1940), музыка душевного смятения, тоски и горечи. Совсем непросто было найти исполнителя, способного понять не только вокальные задачи, но логику и стиль современного мелодического распева стихов великого ваятеля и поэта Возрождения. Встреча с Питером Пирсом обозначила начало нового этапа творческого пути Бриттена. Вполне вероятно, что общение с Пирсом, певцом исключительно высокой культуры, сочетавшем в своем искусстве страстную патетику с глубокой интеллектуальностью, сыграло свою роль в зарождении у Бриттена интереса к вокальной музыке и в результате привело его к оперному жанру. На многие годы опера стала для Бриттена основной сферой приложения его огромного таланта. Первая же опера «Питер Прайме» сразу принесла его автору мировую славу.
«В 1941 году Питер Пирс и я были в Калифорнии. Мы ждали парохода в Англию, — вспоминал Бриттен. — В местной газете нас заинтересовала поэма Крэбба. Затем нам удалось раздобыть у букиниста сборник его стихов, которые мы с жадностью «проглотили». Они нас глубоко взволновали. С первых же строк мы почувствовали, что автор задел наши сердца. Быть может, частично причиной этому были тоска по родине, стремление поскорее вернуться домой».
Бриттен вернулся на родину в 1942 году, на Восточное побережье Англии. Здесь, в морском городке Олдборо, в течение 77 лет жил и работал Джордж Крэбб — писатель и поэт, врач и священник, летописец здешних мест. Олдборо — родина его героев и место действия всех его произведении.
Здесь, на Восточном побережье, многое для Бриттена имело особый смысл. Суффолк стал духовной родиной композитора. Бриттен избрал своим домом Олдборо. Здесь вырос его театр, появились друзья, помощники, сподвижники, здесь вынашивались и осуществлялись на устраиваемых с 1948 года ежегодных летних музыкальных фестивалях планы.
Можно предположить, что поэма Крэбба воспламенила воображение композитора прежде всего местным колоритом. Образ Восточного побережья, дыхание моря, родной пейзаж, сильные и суровые характеры рыбаков, возможно, воочию представились ему. Бриттен и либреттист Слейтер создали произведение, в котором повествуется о необычном человеке, личности противоречивой, наделенной поэтическим воображением и силой характера.
В «Питере Граймсе» впервые проявился талант Бриттена как музыкального драматурга. Он добивается постоянно, от картины к картине, растущего интереса слушателей путем необычного сопоставления эпизодов сольных, ансамблевых, хоровых; он прослаивает сценическое действие симфоническими интерлюдиями — антрактами, воздействующими с большой силой на слушателей.
«Питер Прайме» в 1945 году бьл поставлен в Лондоне театром «Седлер Уэллс». Премьера вылилась в событие общенационального значения, возродив давно утраченную славу английской музыки. Возможно, что «Питер Прайме» по-особенному захватил своим драматизмом людей, много страшного испытавших в годы только что окончившейся войны. Первая опера Бриттена обошла все крупнейшие сцены мира и неоднократно ставилась в Советском Союзе.
Через год Лайденбернский оперный театр поставил новую оперу Бриттена — «Поругание Лукреции». Судьба Лукреции, жены римского полководца Луция Коллатина, впервые описана Тацитом, а потом много раз пересказывалась поэтами, писателями, драматургами, в том числе и Шекспиром.
«Поругание Лукреции» — первая опера, в которой Бриттен обращается к камерному составу шесть исполнителей сценических ролей, включая и второстепенные; тринадцать человек в оркестре, и так как жанр оперы приближен к античной трагедии, введен хор, комментирующий действие, предваряющий своими репликами сценические события. Но партии хора поручены… двум певцам тенору и меццо-сопрано.
Под спустя после премьеры «Лукреции» Бриттен дирижирует премьерой новой своей оперы — «Альберт Херринг». Музыка «Альберта Херринга» своей живостью, органичностью возникновения ансамблей, широкими пластами вокальных эпизодов ассоциируется с приемами письма итальянской комической оперы. Но постоянно слышатся интонации специфически английские и в мелодических построениях, и в речитативах.
Опера продолжает притягивать Бриттена до конца его дней. В 1950— 1960-х годах появляются — «Билли Бадд» (1951), «Плориана» (1953), «Поворот винта» (1954), «Ноев ковчег» (1958), «Сон в летнюю ночь» (1960) по комедии В. Шекспира, камерная опера «Река Кэрлуо» (1964), опера «Блудный сын» (1968), посвященная Шостаковичу, и «Смерть в Венеции» (1970) по Т. Манну.
Каждое произведение наделено индивидуальными чертами, которые сказываются в своеобразии замысла, его несхожести с предшествующими работами, в самобытности «сценической формы» спектакля, особенностях стилистических истоков музыки. Особое место занимает «Поворот винта» — опера, в которой впервые Бриттен отказался от модуса видения, свойственного всем его предшествующим операм и большинству последующих.
«Поворот винта» — драма символистская. В ней нет определенности пространственных и временных параметров, и хотя «действие, — как гласит ремарка, — происходит вокруг пригородного дома Блай в Восточной Англии, в середине прошлого века», музыка, вопреки обычной манере композитора, не воссоздает их. Опера монотематична в самом строгом смысле этого понятия и уникальна как пример музыкально-сценического вариационного цикла.
На протяжении всех лет, о которых шла речь в связи с операми, сохраняется многожанровая природа творчества композитора.
Так, его балет «Принц пагод» (1956) — романтическая сказка-феерия — стал событием в английском балетном театре. Бриттен пришел к балету «Принц пагод» под впечатлением и сильным воздействием красочной и богатой музыки острова Бали.
Одна из главных тем творчества Бриттена — протест против насилия, войны, утверждение ценности хрупкого и незащищенного человеческого мира — получила высшее выражение в «Военном реквиеме» (1961). О том, что привело его к Военному реквиему, Бриттен рассказывал так «Я много думал о своих друзьях, погибших в двух мировых войнах… Я не стану утверждать, что это сочинение написано в героических тонах. В нем много сожаления по поводу ужасного прошлого. Но именно поэтому Реквием обращен к будущему. Видя примеры ужасного прошлого, мы должны предотвратить такие катастрофы, какими являются войны».
Бриттен обратился к реквиему, древней форме заупокойной мессы. Взяв полный канонический текст на латинском языке, Бриттен параллельно вводит текст английского поэта Уилфрида Оуэна, погибшего участника Первой мировой войны.
Военный реквием написан для смешанного хора, хора мальчиков, трех солистов (сопрано, тенора и баритона), органа, симфонического оркестра и камерного оркестра. Оба хора, сопрано и симфонический оркестр исполняют канонический латинский текст, а тенор и баритон в сопровождении камерного оркестра поют антивоенные стихи Уилфрида Оуэна. Так, в двух планах, развертывается поминовение погибших воинов. И оттого, что латинский текст обобщает извечную скорбь всех поколений, английский, поминая жертвы войны, обращается к живущим ныне, а оркестровые пласты звучности, подобно волнам безбрежного океана, вламываются в сознание каждого слушателя, — так грандиозно впечатление от сочинения Бриттена, обращенного не к Богу, а к человечеству.
Первое исполнение Военного реквиема на Британских островах состоялось в мае 1962 года. Вскоре он уже звучал в крупнейших концертных залах Европы и Америки. Критики единодушно провозгласили его самым зрелым и красноречивым проявлением таланта композитора. Комплект пластинок с записью реквиема в течение первых пяти месяцев разошелся в количестве 200 000 экземпляров.
Бриттен широко известен не только как композитор, но как музыкант-просветитель. Подобно Прокофьеву и Орфу, он создает много музыки для детей и юношества. В его музыкальном спектакле «Давайте делать оперу» (1948) зрители непосредственно участвуют в процессе исполнения. Вариации и фуга на тему Пёрселла написаны как путеводитель по оркестру для молодежи, знакомящий слушателей с тембрами различных инструментов. К творчеству Пёрселла, как и вообще к старинной английской музыке, Бриттен обращался неоднократно. Он сделал редакцию его оперы «Дидона и Эней» и других произведений, а также новый вариант «Оперы нищих» Дж. Гея и Дж. Пепуша.
Бриттен часто выступал как пианист и дирижер, гастролируя в разных странах. Он неоднократно бывал в СССР (1963, 1964, 1971). Результатом одной из поездок в Россию стал цикл песен на слова А. Пушкина (1965) и Третья виолончельная сюита (1971), в которой используются русские народные мелодии.
Ни в ранние годы, ни на более поздних этапах своей творческой эволюции Бриттен не ставил перед собой задач первооткрывателя новых технических приемов композиции или теоретических обоснований своего индивидуального стиля. В отличие от многих своих сверстников, Бриттен никогда не увлекался погоней за «самым новым», равно как и не старался найти поддержки в устоявшихся приемах композиции, унаследованных от мастеров предшествующих поколений. Он руководствуется, прежде всего, свободным полетом воображения, фантазии, реалистической целесообразностью, а не принадлежностью к одной из многочисленных «школ» нашего века. Бриттен ценил творческую искренность больше, чем схоластическую догму, в какие бы ультрасовременные наряды ее ни облекали. Он позволял всем ветрам эпохи проникать в свою творческую лабораторию, проникать, но не распоряжаться в ней.
Возродив английскую оперу, Бриттен стал одним из крупнейших новаторов этого жанра в двадцатом веке.
Бенджамин Бриттен умер 4 декабря 1976 года.

Комментариев к записи Бриттен Бенджамин 22 ноября 1913 года — 4 декабря 1976 года нет

Бутрос-Гали Бутрос 14 ноября 1922 года

Бутрос-Гали Бутрос 14 ноября 1922 года
Бутрос-Гали Бутрос 14 ноября 1922 года

Бутрос-Гали Бутрос
14 ноября 1922 года

Г-н Бутрос Бутрос-Гали стал шестым Генеральным секретарем Организации Объединенных Наций 1 января 1992 года, когда начался пятилетний срок его полномочий. До того как 3 декабря 1991 года Генеральная Ассамблея назначила его на эту должность, г-н Бутрос-Гали занимал должность заместителя премьер-министра Египта по иностранным делам, на которую он был назначен в мае 1991 года, а с октября 1977 по 1991 год он был государственным министром иностранных дел.
Г-н Бутрос-Гали на протяжении многих лет занимается международными отношениями как дипломат, юрист, ученый и автор многочисленных печатных трудов.
В 1987 году он стал членом египетского парламента, а с 1980 года входил в состав секретариата Национал-демократической партии. До своего вступления в должность Генерального секретаря Организации Объединенных Наций он был также заместителем Председателя Социалистического интернационала.
С 1979 по 1991 год г-н Бутрос-Гали был членом Комиссии международного права: он входил также в состав Международной комиссии юристов. Он является членом многих профессиональных и научных ассоциаций, что связано с его предыдущей деятельностью в области права, международных отношений и политологии; в частности, он является членом Института международного права, Международного института прав человека, Африканского общества политических исследований и Академии общественно-политических наук (Французская академия, Париж).
На протяжении четырех десятилетий г-н Бутрос-Гали участвовал в многочисленных встречах и совещаниях, посвященных международному праву, правам человека, социально-экономическому развитию, деколонизации, ближневосточной проблеме, международному гуманитарному праву, правам этнических и других меньшинств, неприсоединению, развитию в средиземноморском регионе и афро-арабскому сотрудничеству.
В сентябре 1978 года г-н Бутрос-Гали принимал участие в Кэмп-дэвидской встрече на высшем уровне и внес вклад в заключение Кэмп-дэвидских соглашений между Египтом и Израилем, которые были подписаны в 1979 году. Он неоднократно возглавлял делегации своей страны, участвовавшие в совещаниях Организации африканского единства (ОАЕ) и Движения неприсоединившихся стран, а также в Конференции глав государств и правительств Франции и африканских государств. Он был также руководителем делегации Египта на сессиях Генеральной Ассамблеи в 1979, 1982 и 1990 годах.
Г-н Бутрос-Гали в 1949 году получил в Парижском университете степень доктора философии в области международного права. Его докторская диссертация была посвящена анализу деятельности региональных организаций. Г-н Бутрос-Гали имеет также степень бакалавра права, полученную в Каирском университете в 1946 году, а также отдельные дипломы Парижского университета в области политологии, экономики и публичного права.
С 1949 по 1977 год г-н Бутрос-Гали был профессором международного права и международных отношений в Каирском университете. С 1974 по 1977 год он был членом Центрального комитета и Политбюро Арабского социалистического союза.
В рамках своей профессиональной и научной деятельности г-н Бутрос-Гали в качестве фулбрайтовского стипендиата занимался научно-исследовательской работой в Колумбийском университете (1954–1955 годы), был директором исследовательского центра Гаагской академии международного права (1963 и 1964 годы) и внештатным профессором юридического факультета Парижского университета (1967 и 1968 годы). Читал лекции по международному праву и международным отношениям в университетах стран Африки, Азии, Европы и Латинской и Северной Америки.
С 1965 года г-н Бутрос-Гали был президентом Египетского общества международного права; с 1975 года — руководителем Центра политических и стратегических исследований («Аль-Ахрам»); с 1978 годачленом Административного совета кураторов Гаагской академии международного права; с 1978 года — членом Научного комитета Всемирной академии мира (Ментона, Франция); с 1979 года — член-корреспондентом Института международных отношений (Рим). С 1971 по 1979 год был членом Комитета по применению конвенций и рекомендаций Международной организации труда. Г-н Бутрос-Гали основал также журнал «Аль-Ахрам аль-Иктисади», редактором которого он был с 1960 по 1975 год, и ежеквартальное издание «Ас-Сиясса ад-Даулия», редактором которого он был до декабря 1991 года.
Г-н Бутрос-Гали является автором более 100 печатных трудов и многочисленных статей, посвященных региональным и международным отношениям, праву и дипломатии и политологии.
На протяжении своей деятельности г-н Бутрос-Гали был удостоен премий и наград 24 государств, в число которых, помимо Египта, входят Бельгия, Италия, Колумбия, Гватемала, Франция, Эквадор, Аргентина, Непал, Люксембург, Португалия, Нигер, Мали, Мексика, Греция, Чили, Бруней-Даруссалам, Германия, Перу, Кот-д`Ивуар, Дания, Центральноафриканская Республика, Швеция и Республика Корея. Он был также награжден Суверенным военным мальтийским орденом.
Он является почетным доктором права Института государства и права Российской академии наук, Москва (сентябрь 1992 года); почетным доктором Парижского института политических исследований (январь 1993 года); лауреатом премии им. Кристиана А. Гертера, присуждаемой Советом по международным отношениям, Бостон (март 1993 года); почетным доктором Католического университета в Лёвене, Бельгия (апрель 1993 года); лауреатом премии «Борец за мир», присуждаемой итальянским фондом «Объединим усилия в борьбе за мир» (июль 1993 года); почетным доктором Университета Лаваля, Квебек (август 1993 года); лауреатом премии «Хрустальная звезда» им. Артура А. Хаутона младшего, присуждаемой за выдающиеся достижения Афро-американским институтом, Нью-Йорк (ноябрь 1993 года).
Кроме того, г-н Бутрос-Гали является почетным членом Российской академии естественных наук, Москва (апрель 1994 года); почетным иностранным членом Российской академии наук, Москва (апрель 1994 года); почетным иностранным членом Академии наук Беларуси, Минск (апрель 1994 года); почетным доктором Мадридского университета им. Карлоса III (апрель 1994 года); обладателем почетной степени факультета международных отношений Джорджтаунского университета, Вашингтон, О.К. (май 1994 года); степени почетного доктора международного права Монктонского университета, Нью-Брансуик, Канада (август 1994 года); степени почетного доктора Бухарестского университета (октябрь 1994 года), Бакинского университета (октябрь 1994 года), Ереванского университета (ноябрь 1994 года), Университета Хайфы (февраль 1995 года), Венского университета (февраль 1995 года) и Мельбурнского университета (апрель 1995 года); степень почетного доктора права Карлтонского университета, Канада (ноябрь 1995 года). Он был избран членом совета Колледжа Беркли Йельского университета (март 1995 года) и является лауреатом премии им. Онассиса за вклад в достижение международного взаимопонимания и социальный прогресс (июль 1995 года). Ему присвоены звание почетного доктора права Университета Монтескье в Бордо, Франция (март 1996 года) и звание почетного доктора Университета «Коре» в Сеуле, Республика Корея (апрель 1996 года).
Г-н Бутрос-Гали родился в Каире 14 ноября 1922 года. Жена — Лийя Мария Бутрос-Гали.

Комментариев к записи Бутрос-Гали Бутрос 14 ноября 1922 года нет

Бородин Александр Порфирьевич 12 ноября 1833 года — 15 (27) февраля 1887 года

Бородин Александр Порфирьевич 12 ноября 1833 года - 15 (27) февраля 1887 года
Бородин Александр Порфирьевич 12 ноября 1833 года - 15 (27) февраля 1887 года

Бородин Александр Порфирьевич
12 ноября 1833 года — 15 (27) февраля 1887 года

БОРОДИН Александр Порфирьевич — русский композитор, учёный-химик, общественный деятель. Получил разностороннее домашнее, в т. ч. и музыкальное, образование. Окончил петербургскую Медико-хирургическую академию (1856). Доктор медицины (1858). Профессор (с 1864), заведующий кафедрой химии (с 1874), академик (1877) Медико-хирургической академии. Один из организаторов (1872) и педагогов (до 1885) Женских врачебных курсов. Дружба с прогрессивными учёными — Д. И. Менделеевым, И. М. Сеченовым, Н. Н. Зининым (педагог Бородина) и др., а также изучение статей В. Г. Белинского и А. И. Герцена способствовали формированию передовых общественных взглядов Бородина — просветителя-шестидесятника. Много времени отдавал он музыке, самостоятельно постигнув композиторское искусство. В 1860-х гг. стал членом «Могучей кучки». Под влиянием М. А. Балакирева, В. В. Стасова, а также общения с А. С. Даргомыжским сложились музыкально-эстетические взгляды Бородина как последователя М. И. Глинки. В эти годы написаны 1-я симфония, опера-фарс «Богатыри» (пародия на псевдоисторическую оперу), романс «Спящая княжна» и др. Большая занятость научной, педагогической работой и в то же время высокая требовательность к композиторскому творчеству обусловили длительность работы над каждым музыкальным сочинением. Так, музыка 2-й симфонии (впоследствии названной Стасовым «Богатырской») написана в основном в течение 2 лет, но завершение партитуры потребовало ещё несколько лет. Над оперой «Князь Игорь» Бородин работал 18 лет (не была завершена, её дописали по материалам Бородина и дооркестровали Н. А. Римский-Корсаков и А. К. Глазунов).
Творческое наследие Бородина невелико по объёму. В его сочинениях нашли воплощение любовь к родине, идея величия русского народа, свободолюбие. Центр, место в музыке Бородина занимают богатырские образы русской истории, героического эпоса, к которым он обращался, чтобы понять современность. Эпическая широта сочетается у Бородина с глубоким лиризмом. Его лирика — мужественная, уравновешенная и в то же время страстная, трепещущая. Наряду с чутким проникновением в характер русского музыкального фольклора композитор постигал музыку народов Востока. В его произведениях соседствуют русские образы и восточные — пленительные, полные неги и воинственные.
Не только для образного содержания, но и для всего музыкального стиля Бородина характерна эпичность. Музыкальная драматургия его произведений основана на принципе неторопливого развёртывания музыкального материала, длительного пребывания в одном эмоциональном состоянии. Мелодии близки русским обрядовым народным песням (по своему строению, ладовым признакам). Отличительные черты метода Бородина — при опоре на народную музыку обобщённое воспроизведение её характерных признаков через оригинальные музыкальные образы; отсутствие фольклорных цитат; использование классических форм. Для гармонического языка, в основе своей диатоничного (хотя композитор использует и изысканный хроматизм), характерна мелодичность насыщенность, идущая от русской народной подголосочной полифонии.
Наиболее значительное сочинение Бородина, образец национального героического эпоса в музыке — опера «Князь Игорь» (по «Слову о полку Игореве»). В ней объединены черты эпической оперы и исторической народно-музыкальной драмы. Бородин — один из создателей русской классической симфонии. Его симфонии (1-я написана одновременно с первыми образцами этого жанра у Н. А. Римского-Корсакова и П. И. Чайковского) знаменовали героико-эпическое направление в русском симфонизме, вершиной которого стала 2-я симфония. Бородин был также одним из творцов русского классического квартета (особенно выделяется своей лиричностью 2-й струнный квартет). Бородин явился новатором и в области камерно-вокальной лирики. Первым ввёл в романс образы русского богатырского эпоса. Наряду с эпическими романсами-балладами («Море», «Песнь тёмного леса») ему принадлежат также сатирические песни. Тонкий художник романса, он создал неповторимую по глубине и трагичности чувства, благородству выражения элегию «Для берегов отчизны дальней». Яркое самобытное творчество Бородина оказало плодотворное воздействие на всю последующую русскую, а также и зарубежную музыку.

Комментариев к записи Бородин Александр Порфирьевич 12 ноября 1833 года — 15 (27) февраля 1887 года нет