Энциклопедия
Здесь Вы сможете найти самое интересное описание и некоторые цены на продукцию

Гумилев Николай Степанович 3 (15) апреля 1886 года – 24 августа 1921 года 16/03/2017

Гумилев Николай Степанович 3 (15) апреля 1886 года – 24 августа 1921 года
Гумилев Николай Степанович 3 (15) апреля 1886 года – 24 августа 1921 года

Гумилев Николай Степанович
3 (15) апреля 1886 года – 24 августа 1921 года

Много их, сильных, злых и веселых,
Убивавших слонов и людей,
Умиравших от жажды в пустыне,
Замерзавших на кромке вечного льда,
Верных нашей планете,
Сильной, веселой и злой,
Возят мои книги в седельной сумке,
Читают их в пальмовой роще,
Забывают на тонущем корабле.
Я не оскорблю их неврастенией,
Не унижаю душевной теплотой,
Не надоедаю многозначительными намеками
На содержимое выеденного яйца,
Но когда вокруг свищут пули,
Когда волны ломают борта,
Я учу их как не бояться,
Не бояться и делать, что надо.

Н.С. Гумилев родился в Кронштадте. По выходу отца (морского врача) в отставку, семья переехала в Царское Село, оттуда в Тифлис. В газете «Тифлисский листок» в сентябре 1902 года было напечатано первое стихотворение Гумилева. Учился он плохо, гимназию закончил только в двадцать лет, уже в Царском Селе. Там же в последнем классе гимназии выпустил в свет сборник стихов «Путь конквистадоров». Сборник попал на глаза Брюсову, и мэтр доброжелательно отметил ряд, на его взгляд, удачных образов.
В 1907 году Гумилев уехал в Париж. Правда, в Сорбонне он учился ничуть не лучше, чем в гимназии, зато затеял издание литературного журнала «Сириус». Среди авторов (весьма немногочисленных) оказалась Анна Горенко, будущая жена Гумилева. Сама она к затее Гумилева отнеслась скептически. «Зачем Гумилев взялся за «Сириус» — писала она другу 13 марта 1907 года. — Это меня удивляет и приводит в необычайно веселое настроение… Вы заметили, что сотрудники почти все так же известны и почтенны, как я..»
Не менее скептически отнеслись к молодому поэту Мережковский и Гиппиус, жившие тогда в Париже. «Я имел к Зинаиде Николаевне рекомендательное письмо от ее знакомой писательницы Микулич и однажды днем я отправился к ней, — сообщал Гумилев Брюсову. — Войдя, я отдал письмо и был введен в гостиную. Там, кроме Зинаиды Николаевны, были еще Философов, Андрей Белый и Мережковский. Последний почти тотчас скрылся, остальные присутствующие отнеслись ко мне очень мило, и Философов начал меня расспрашивать о моих философско-политических убеждениях. Я смутился, потому, чтобы рассказать мое мировоззрение стройно и связно, потребовалась бы целая речь, а это было невозможно. Я отвечал, как мог, отрывая от своей системы клочки мыслей, неясные и недосказанные. Но, очевидно, желание общества было подвести меня под какую-нибудь рамку. Сначала меня сочли мистическим анархистом — оказалось неправильно. Учеником Вячеслава Иванова — тоже. Последователем Сологуба — тоже. Наконец сравнили с каким-то французским поэтом Бетнуаром или что-то в этом роде. На мою беду в эту минуту вошел хозяин дома Мережковский, и Зинаида Николаевна сказала ему «Ты знаешь, Николай Степанович напоминает Бетнуара». Это было моей гибелью. Мережковский положил руки в карманы, встал у стены и начал отрывисто и в нос «Вы, голубчик, не туда попали! Вам не здесь место! Знакомство с вами ничего не даст ни вам, ни нам. Говорить о пустяках совестно, а в серьезных вопросах мы все равно не сойдемся. Единственное, что мы могли бы сделать, это спасти вас, так как вы стоите над пропастью. Но это ведь…» Тут он остановился, я добавил тоном вопроса «Дело не интересное» И он откровенно ответил «Да», — и повернулся ко мне спиной. Чтобы сгладить эту неловкость, я посидел еще минуты три, потом стал прощаться. Никто меня не удерживал, никто не приглашал…»
В Париже вышел сборник стихов Гумилева «Романтические цветы». Давно увлеченный мечтой об Африке, поэт просил у отца денег, но отец посчитал такое путешествие совершенно пустым занятием. Гумилев, экономя деньги, присылаемые ему на жизнь, все же совершил поездку в Африку, навсегда после этого заболев любовью к черному материку. Чтобы не дать отцу возможности вмешаться в свои планы, Гумилев заблаговременно написал несколько писем, оставил их друзьям, — они и посылали письма в Россию через определенные промежутки времени.
Вернувшись в 1908 году в Петербург, Гумилев активно вошел в литературную жизнь столицы. Настолько активно, что в 1909 году в мастерской художника А.Я. Головина произошло его резкое столкновение с Максимилианом Волошиным, вызванное сложными отношениями обоих с поэтессой Е. Дмитриевой (Черубиной де Габриак). Присутствовавшие при ссоре Анненский, Головин, В. Иванов пытались вмешаться, но Гумилев вызвал Волошина на дуэль.
«Весь следующий день между секундантами шли отчаянные переговоры, — вспоминал позже Алексей Толстой. — Гумилев предъявил требование стреляться в пяти шагах до смерти одного из противников. Он не шутил. С большим трудом, под утро, секундантам Волошина — князю Шервашидзе и мне — удалось уговорить секундантов Гумилева — Зноско-Боровского и М. Кузмина — стреляться на пятнадцати шагах. Но надо было уломать Гумилева.
На это был потрачен еще день.
Наконец, на рассвете третьего дня, наш автомобиль выехал за город по направлению к Новой Деревне. Дул мокрый морской ветер, и вдоль дороги свистели и мотались голые вербы. За городом мы нагнали автомобиль противников, застрявший в снегу. Мы позвали дворников с лопатами, и все, общими усилиями, выставили машину из сугроба. Гумилев, спокойный и серьезный, заложив руки в карманы, следил за нашей работой, стоя в стороне. Выехав за город, мы оставили на дороге автомобили и пошли на голое поле, где были свалки, занесенные снегом. Противники стояли поодаль, мы совещались, меня выбрали распорядителем дуэли. Когда я стал отсчитывать шаги, Гумилев, внимательно следивший за мной, просил мне передать, что я шагаю слишком широко. Я снова отмерил пятнадцать шагов, просил противников встать на места и начал заряжать пистолеты. Пыжей не оказалось, я разорвал платок и забил его вместо пыжей. Гумилеву я понес пистолет первому. Он стоял на кочке, длинным, черным силуэтом различимый в мгле рассвета. На нем был цилиндр и сюртук, шубу он сбросил на снег. Подбегая к нему, я провалился по пояс в яму с талой водой. Он спокойно выжидал, когда я выберусь, взял пистолет, и тогда только я заметил, что он не отрываясь с ледяной ненавистью глядит на Волошина, стоявшего, расставив ноги, без шапки. Передав второй пистолет Волошину, я, по правилам, в последний раз предложил мириться, но Гумилев перебил меня, сказав глухо и недовольно «Я приехал драться, а не мириться». Тогда я просил приготовиться и начал громко считать раз, два… (Кузмин, не в силах стоять, сел в снег и заслонился цинковым хирургическим ящиком, чтобы не видеть ужасов) …три! — крикнул я. У Гумилева блеснул красноватый свет, и раздался выстрел. Прошло несколько секунд. Второго выстрела не последовало. Тогда Гумилев крикнул с бешенством «Я требую, чтобы этот господин стрелял». Волошин проговорил в волнении «У меня была осечка». — «Пускай он стреляет во второй раз, — крикнул опять Гумилев, — я требую этого!» Волошин поднял пистолет, и я слышал, как щелкнул курок, но выстрела не было. Я подбежал к нему, выдернул у него из дрожащей руки пистолет и, целя в снег, выстрелил. Гашеткой мне ободрало палец. Гумилев продолжал неподвижно стоять. «Я требую третьего выстрела». Мы начали совещаться и отказали…»
25 апреля 1910 года Гумилев женился на Анне Андреевне Горенко (Ахматовой). Свадебное путешествие они совершили в Париж. А уже осенью, оставив молодую жену дома (поселились они в имении Гумилевых Слепневе), выпустив в свет книгу стихов «Жемчуга» (посвященную В. Брюсову), Гумилев вновь уехал в Африку.
В 1911 году у Гумилевых родился сын Лев, будущий известный ученый. В том же году Гумилев организовал «Цех поэтов», в недрах которого возникло новое направление в русской поэзии — акмеизм. «Для внимательного читателя, — писал Гумилев в статье «Наследие символизма и акмеизм», — ясно, что символизм закончил свой круг развития и теперь падает. На смену символизму идет новое направление, как бы оно ни называлось, акмеизм ли (от слова акмэ — высшая степень чего-либо, цвет, цветущая пора) или адамизм (мужественно твердый и ясный взгляд на жизнь), во всяком случае, требующее большего равновесия сил и более точного знания отношений между субъектом и объектом, чем то было в символизме. Однако, чтобы это течение утвердило себя во всей полноте и явилось достойным преемником предшествующего, надо, чтобы оно приняло его наследство и ответило на все поставленные им вопросы. Слава предков обязывает, а символизм был достойным отцом…»
Глубоко веря в силу ремесла, Гумилев и поэтической работе придал строго цеховую форму. Во главе «Цеха поэтов» стояли синдики — уже сложившиеся мастера — Гумилев и Городецкий. Им помогал стряпчий Д.В. Кузьмин-Караваев. Синдикам, поочередно проводившим заседания, всецело подчинялись подмастерья. Они обязаны были работать над своими произведениями, не проявляя никакого своеволия и слушаясь синдиков. Кроме акмеистических журналов «Гиперборей» и «Аполлон», подмастерья нигде не могли печатать свои вещи без специального разрешения.
В 1913 году Гумилев вновь едет в Африку. На этот раз с командировкой от Академии наук. «Многоуважаемый Лев Яковлевич, — сообщал он академику Штембергу, — как Вы увидите по штемпелю, мы уже в Абиссинии. Нельзя сказать, чтобы путешествие началось совсем без приключений. Дождями размыло железную дорогу, и мы ехали 80 километров на дрезине, а потом на платформе для перевозки камней. Прибыв в Дире-Дауа, мы тотчас же отправились в Харар покупать мулов, так как здесь они дороги. Купили пока четырех, очень недурных, в среднем по 45 р. за штуку. Потом вернулись в Дире-Дауа за вещами и здесь взяли четырех слуг, двоих абиссинцев и двух галласов, и пятого переводчика, бывшего ученика католической миссии, галласа… Мой маршрут более или менее устанавливается. Я думаю пройти к Баре, оттуда по реке Уэби Сидамо к озеру и, пройдя по земле Прусси, по горному хребту Ахмор, вернуться в Дире-Дауа. Таким образом я все время буду в наименее изученной части Галла…»
В августе 1914 года, в самом начале войны, Гумилев вступил вольноопределяющимся, «охотником», как тогда принято было говорить, в лейб-гвардии Ее величества уланский полк, входивший в состав 2-й гвардейской кавалерийской дивизии конницы хана Нахичеванского. В «Записках кавалериста», регулярно появлявшихся с февраля 1915 по январь 1916 года в газете «Биржевые ведомости», Гумилев подробно рассказывал о виденном на фронте.
«Вдруг ползущий передо мной остановился, и я с размаху ткнулся лицом в широкие и грязные подошвы его сапог. По его лихорадочным движениям я понял, что он высвобождает из ветвей свою винтовку. А за его плечом на небольшой, тесной поляне, шагах в пятнадцати, не дальше, я увидел немцев. Их было двое, очевидно, случайно отошедших от своих один — в мягкой шапочке, другой — в каске, покрытой суконным чехлом. Они рассматривали какую-то вещицу, монету или часы, держа ее в руках. Тот, что в каске, стоял ко мне лицом, и я запомнил его рыжую бороду и морщинистое лицо прусского крестьянина. Другой стоял ко мне спиной, показывая сутуловатые плечи. Оба держали у плеча винтовки с примкнутыми штыками. Только на охоте за крупными зверьми, леопардами, буйволами, я испытал то же чувство, когда тревога за себя вдруг сменялась боязнью упустить великолепную добычу. Лежа, я подтянул свою винтовку, отвел предохранитель, прицелился в самую середину туловища того, кто был в каске, и нажал спуск. Выстрел оглушительно пронесся по лесу. Немец опрокинулся на спину, как от сильного толчка в грудь, не крикнув, не взмахнув руками, а его товарищ как будто согнулся и как кошка бросился в лес. Над моим ухом раздались еще два выстрела, и он упал в кусты, так что видны были только его ноги. «А теперь айда!» — шепнул взводный с веселым и взволнованным лицом, и мы побежали. Лес вокруг нас ожил. Гремели выстрелы, скакали кони, слышалась команда на немецком языке. Мы добежали до опушки, но не в том месте, откуда пришли, а много ближе к врагу. Надо было перебежать к перелеску, где, по всей вероятности, стояли неприятельские посты. После короткого совещания было решено, что я пойду первым, и, если буду ранен, то мои товарищи, которые бегали гораздо лучше меня, подхватят меня и унесут. Я наметил себе на полпути стог сена и добрался до него без помехи. Дальше приходилось идти прямо на предполагаемого врага. Я пошел, согнувшись и ожидая каждую минуту получить пулю вроде той, которую сам только что послал неудачливому немцу. И прямо перед собой в перелеске я увидел лисицу. Пушистый красновато-бурый зверь грациозно и неторопливо скользил между стволов. Не часто в жизни мне приходилось испытывать такую чистую, простую и сильную радость. Где есть лисица, там наверное нет людей. Путь к нашему отступлению свободен…»
В декабре 1914 года Гумилев получил звание ефрейтора и Георгиевский крест IV степени. В январе 1915 года — произведен в унтер-офицеры, а в декабре удостоен второго Георгиевского креста — III степени. Наконец, в мае 1917 года — назначен в русский экспедиционный корпус, находившийся в расположении союзников. Через Финляндию, Швецию, Норвегию, Англию Гумилев прибыл в Париж.
«О его службе там (в Париже) мало что известно, но и малая осведомленность дает мне основание высказать предположение, что Гумилев служил в русской разведке, — писал в 1988 году писатель В. Карпов, сам в прошлом военный разведчик. — Основанием для такой гипотезы служит то, что на фронте он был разведчиком, и то, что в Париже, и позднее в Лондоне, Гумилев был связан с военным атташе. Это предположение я не могу подкрепить неопровержимыми документами, но есть бумаги, косвенно его подтверждающие, хотя бы служебная «Записка об Абиссинии», написанная рукой Гумилева. Это информационный документ, характеризующий мобилизационные возможности Абиссинии для пополнения войск союзников, она Гумилевым так и названа «Записка относительно могущей представиться возможности набора отряда добровольцев». Подробно и со знанием дела Гумилев излагает мобилизационные возможности абиссинских племен. Записка эта написана Гумилевым на французском языке и, очевидно, использовалась как русским, так и французским командованием…»
В апреле 1918 года Гумилев вернулся в Россию. Здесь вышли сборники «Колчан», «Костер», «Фарфоровый павильон», африканская поэма «Мик», а в 1919-м — перевод вавилонского эпоса «Гильгамеш». Тогда же, в 1918 году Гумилев развелся с Ахматовой и женился на Анне Энгельгард. Он поселился в одной из комнат Дома искусств, приспособленного под общежитие писателей, но из-за трудных условий он скоро отправил жену в Слепнево. Входил в редколлегию издательства «Всемирная литература». Выступал с многочисленными лекциями в Тенишевском училище, в Пролеткульте, в Балтфлоте. Руководил поэтической студией «Звучащая раковина», создал второй «Цех поэтов».
«О семинаре Гумилева в среде любителей поэзии сложилось немало легенд, и от меня хотели узнать, что в этих легендах правда, а что — вымысел, — вспоминал позже Николай Чуковский, активный участник «Звучащей раковины». — Особенно упорным является предположение, будто Гумилев заставлял своих учеников чертить таблицы и учил их писать стихи, бросая на эти таблицы шарик из хлебного мякиша. Так вот, что было и чего не было таблицы были, шарика не было. Гумилев представлял себе поэзию как сумму неких механических приемов, абстрактно-заданных, годных для всех времен и для всех поэтов, не зависимых ни от судьбы того или иного творца, ни от каких-либо общественных процессов. В этом он перекликался с так называемыми формалистами, группировавшимися вокруг общества ОПОЯз (Виктор Шкловский, Роман Якобсон, Б. Эйхенбаум и др.). Но в отличие от теорий опоязовцев, опиравшихся на университетскую науку своего времени, теории Николая Степановича были вполне доморощенными. Для того, чтобы показать уровень лингвистических познаний Гумилева, приведу только один пример он утверждал на семинаре, что слово «семья» произошло от слияния двух слов «семь я», и объяснял это тем, что нормальная семья состоит обычно из семи человек — отца, матери и пятерых детей. Все это мы, студенты, добросовестно записывали в свои тетради. Стихи, по его мнению, мог писать каждый, для этого следовало только овладеть приемами. Кто хорошо овладеет всеми приемами, тот будет великолепным поэтом. Чтобы легче было овладевать приемами, он их систематизировал. Эта систематизация и была, по его мнению, теорией поэзии.
Теория поэзии, утверждал он, может быть разделена на четыре отдела фонетику, стилистику, композицию и эйдологию. Фонетика исследует звуковую сторону стиха — ритмы, инструментовку, рифмы. Стилистика рассматривает впечатления, производимые словом, в зависимости от его происхождения. Все слова русской речи Николай Степанович по происхождению делил на четыре разряда славянский, атлантический, византийский и монгольский. В славянский разряд входили все исконно славянские слова, в атлантический — все слова, пришедшие к нам с запада, в византийский — греческие, в монгольский — слова, пришедшие с востока. Композиция тоже делилась на много разрядов, из которых главным было учение о строфике. Эйдологией он называл учение об образе (эйдол — идол — образ). Так как каждый отдел и каждый раздел делились на ряд подотделов и подразделов, то всю теорию поэзии можно было вычертить на большом листе бумаги в виде наглядной таблицы, что мы, участники семинара, и обязаны были делать с помощью цветных карандашей. Подотделы и подразделы располагались на этой таблице таким образом, что составляли вертикальные и горизонтальные столбцы. Любое стихотворение любого поэта можно было вчертить в эту таблицу в виде ломаной линии, отдельные отрезки которой располагались то горизонтально, то вертикально, то по диагонали. Чем лучше стихотворение, тем больше различных элементов будет приведено в нем в столкновении и, следовательно, тем больше углов образует на таблице выражающая его линия. Линии плохих стихов пойдут напрямик — сверху вниз или справа налево. Таким образом, эта таблица, по мнению ее создателя, давала возможность не только безошибочно и объективно критиковать стихи, но и писать их, не рискуя написать плохо. Мы, студисты, — не без юмора замечал Чуковский, — усердно сидели над своими таблицами и, тем не менее, писали на удивление скверные вирши. На семинаре мы читали их поочередно, по кругу, и Николай Степанович судил нас. Когда по кругу приходила его очередь, читал и он — новые стихи, написанные в промежутке между двумя семинарами. Он много писал в те годы, то были годы расцвета его дарования, он писал все лучше. Не знаю, пользовался ли он сам своими таблицами. Одно для меня несомненно — к таблицам он относился совершенно серьезно…»
Чуковский был прав, говоря о расцвете дарования Гумилева. В последних своих книгах («Костер», «Шатер», «Огненный столп») он предстал перед читателями поэтом, действительно создавшим свой собственный, ни на какой другой непохожий мир.
«Прекрасно в нас влюбленное вино, и добрый хлеб, что в печь для нас садится, и женщина, которою дано, сперва измучившись, нам насладиться… Но что нам делать с розовой зарей над холодеющими небесами, где тишина и неземной покой, что делать нам с бессмертными стихами.. Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать, мгновение бежит неудержимо, и мы ломаем руки, но опять осуждены идти все мимо, мимо… Как мальчик, игры позабыв свои, следит порой за девичьим купаньем, и, ничего не зная о любви, все ж мучится таинственным желаньем… Как некогда в разросшихся хвощах, ревела от сознания бессилья тварь скользкая, почуяв на плечах еще не появившиеся крылья… Так век за веком — скоро ли, Господь — под скальпелем природы и искусства, кричит наш дух, изнемогает плоть, рождая орган для шестого чувства…»
Жил Гумилев в бывшей редакции журнала «Аполлон». Николай Чуковский, побывавший там со своим приятелем, вспоминал «Никаких следов редакции уже не осталось, — это была теперь жилая квартира, холодная, запущенная, почти без мебели. Статуя Аполлона Бельведерского исчезла, но зато в просторной редакционной приемной на стене висел громадный, во весь рост, портрет Анны Ахматовой, не знаю, чьей работы, поразительно похожий. К тому времени Николай Степанович был уже с Ахматовой давно в разводе и в плохих отношениях, и поэтому увидеть портрет ее в этой комнате мы не ожидали.
Шумно пылал огонь в большом камине. Перед камином на стопочке книг сидел Николай Степанович, поджав колени к подбородку. На нем была темная домашняя курточка, самая затрапезная, но и в ней он казался таким же торжественным и важным, как всегда. Нас, попритихших и испуганных, он принял серьезно, как равных. Он усадил нас перед камином на книги и объяснил, что все редакционные столы и стулья он уже сжег. И я с удивлением увидел, что в камине пылают не дрова, а книги, — большие толстые тома. Николай Степанович сообщил нам, что он топит камин роскошным тридцатитомным изданием сочинений Шиллера на немецком языке. Действительно, издание было роскошнейшее, — в тисненных золотом переплетах, с гравюрами на меди работы Каульбаха, проложенными папиросной бумагой. Брошенный в пламя том наливался огнем, как золотой влагой, а Николай Степанович постепенно перелистывал его с помощью кочерги, чтобы ни одна страница не осталась несгоревшей. Мне стало жаль книг, и я имел неосторожность признаться в этом. Николай Степанович отнесся к моим словам с величайшим презрением. Он объяснил, что терпеть не может Шиллера и что люди, любящие Шиллера, ничего не понимают в стихах. Существуют, сказал он, две культуры, романская и германская. Германскую культуру он ненавидит и признает только романскую. Все, что в русской культуре идет от германской, отвратительно. Он счастлив, что может истребить хоть один экземпляр Шиллера. Мы почтительно помолчали, хотя я от всей души любил Шиллера, известного мне, правда, только по переводам Жуковского. У Николая Степановича его германофобия была пережитком шовинистических настроений 1914 года, но он вообще был галломан и ставил французскую поэзию несравненно выше русской. Кроме того, теория о двух культурах, романской и германской, помогала ему в борьбе с влиянием Блока, которого он объявлял проводником германской культуры…»
В ночь с 3 на 4 августа 1921 года Гумилев был арестован по обвинению в участии в контрреволюционной Петроградской боевой организации (ПБО), возглавляемой профессором В.Н. Таганцевым.
«Не берусь судить о степени виновности Гумилева, — писал Карпов, — но и невиновности его суд не установил. О заговоре Таганцева было подробное сообщение в газете. Про Гумилева, в частности, там сказано следующее «Гумилев Николай Степанович, 33 л., б. дворянин, филолог, поэт, член коллегии изд-ва «Всемирной литературы», беспартийный, б. офицер. Участник ПБО, активно содействовал составлению прокламаций к.-р. содержания, обещал связать с организацией в момент восстания группу интеллигентов, которая активно примет участие в восстании, получал от организации деньги на технические надобности». Решение суда — расстрел.
Хочу высказать просто логические суждения по поводу обстоятельств, в которых оказался Гумилев. Он был офицером. Звание накладывает своеобразный отпечаток на поведение, образ жизни и общение людей военных. Советские офицеры отказались от многих традиций, которые не свойственны Советской Армии. Но мне, советскому офицеру в прошлом, понятно, например, почему до революции офицеры за оскорбление словом, не говоря уж об оскорблении действием, вызывали на дуэль лишались жизни, сберегая свою честь. Понимая это, я представляю себе Гумилева, к которому, очевидно, пришли его друзья или бывшие сослуживцы-офицеры и, зная его как человека своего круга, предложили, видимо, участвовать в заговоре и для начала написать прокламацию. Но, насколько мне известно, он эту прокламацию не написал. Дальше в обвинении сказано «обещал связать». Но обещал, опять-таки исходя из чисто офицерских отношений; он просто не мог отказать сотоварищам, даже и не будучи их единомышленником. По старой дружбе обещал. Но в газете ведь не сказано, что он это обещание выполнил. Еще известно, что при аресте у Гумилева были изъяты из письменного стола деньги. Именно те деньги, которые были ему отпущены на «технические надобности». А если деньги были изъяты, следовательно, Гумилев просто не успел осуществить или оплатить какое-то дело, на которое предназначались эти деньги. Но самое убедительное, на мой взгляд, доказательство лояльности Гумилева в том, что у него нет антисоветских стихотворений. Ни одного! И это говорит об очень многом».
24 августа 1921 года Гумилев был расстрелян.
В 1987 году в журнале «Новый мир» выступил Г.А. Терехов, заслуженный юрист РСФСР, государственный советник юстиции второго класса. «Мне довелось по долгу службы, — писал он, — изучать в свое время все материалы дела, находящегося в архиве. Я ознакомился с делом Гумилева, будучи прокурором в должности помощника Генерального прокурора СССР и являясь членом коллегии Прокуратуры СССР. По делу установлено, что Н.С. Гумилев действительно совершил преступление, но вовсе не контрреволюционное, которое и в настоящее время относится к роду особо опасных государственных преступлений, а так называемое «иное государственное преступление», а именно — не донес органам советской власти, что ему предлагали вступить в заговорщическую организацию, от чего он категорически отказывался. Никаких других обвинительных материалов, которые изобличали бы Гумилева в участии в антисоветском заговоре, в том уголовном деле, по материалам которого осужден Гумилев, нет. Там содержатся лишь доказательства, подтверждающие недонесение им о существовании контрреволюционной организации, в которую он не вступил. Мотивы поведения Гумилева зафиксированы в протоколе его допроса пытался его вовлечь в антисоветскую организацию его друг, с которым он учился и был на фронте. Предрассудки дворянской офицерской чести, как он заявил, не позволили ему пойти с доносом. Преступление считается серьезным, но совершено оно не по политическим мотивам. Совершенное Гумилевым преступление по советскому уголовному праву называется — «прикосновенность к преступлению», и по Уголовному кодексу РСФСР ныне наказывается по ст. 88 УК РСФСР лишением свободы на срок от одного до трех лет или исправительными работами до двух лет. Соучастием недонесение по закону не является. Нельзя смешивать в одну кучу и тех, кто согласился участвовать в заговоре, и тех, кто от этого категорически отказался.
В настоящее время по закону и исходя из требований презумпции невиновности Гумилев не может признаваться виновным в преступлении, по которому он был осужден. Любые иные (в том числе следственные и судебные) материалы, даже если они имеются в других уголовных делах, но не приобщены были в то время к делу Гумилева, не могут быть приняты в настоящее время во внимание юридической (а также и политической) оценки поведения Н.С. Гумилева. Полагаю, что такие материалы (если они существуют) не могут быть сейчас, шестьдесят шесть лет спустя, направлены в обвинение Гумилева, а также использованы литературоведами. Между прочим, в материалах уголовного дела по обвинению Н.С. Гумилева имеется обращение Максима Горького с просьбой в пользу Гумилева».

Комментариев к записи Гумилев Николай Степанович 3 (15) апреля 1886 года – 24 августа 1921 года нет

Индира Ганди 19 ноября 1917 года – 31 октября 1984 года

Индира Ганди 19 ноября 1917 года – 31 октября 1984 года
Индира Ганди 19 ноября 1917 года – 31 октября 1984 года

Индира Ганди
19 ноября 1917 года – 31 октября 1984 года

ДЕНЬ 31 октября 1984 года премьер-министр Индии госпожа Индира Ганди встретила в приподнятом настроении. У нее была запланирована встреча, которую она ожидала с особым удовольствием, — телеинтервью с известным английским писателем, драматургом и актером Питером Устиновым. Она долго не могла выбрать наряд и наконец, поколебавшись, надела посоветованное невесткой Соней золотисто-шафранное сари. В последнее время отношения с женой сына вроде бы наладились, они стали чаще бывать в доме Индиры, а Раджив, старший сын, наконец последовал ее советам и занялся политикой. А ведь еще недавно она сама отговаривала его от этого дела. Но жизнь меняется…
ОГЛЯДЫВАЯСЬ на прошлое, Индира Ганди не переставала удивляться, насколько же все в человеческой жизни зыбко и изменчиво. Взять хотя бы ее собственную судьбу. Их семья принадлежала к высшей индийской касте — брахманов. Ее отец, Джавахарлал Неру, был борцом за национальную независимость и человеком, почитаемым в стране не меньше, чем сам Махатма Ганди, духовный лидер и символ Индии.
…Сейчас, рассматривая себя в зеркале, пусть уже немолодую, но все еще красивую женщину в нарядном платье, Индира вспомнила, что, когда ей было четыре года, в стране начались столкновения с англичанами и вся семья отказалась использовать привозные товары: дорогие ткани, посуду, машины. Отчетливо вставал в памяти большой костер во дворе, где горели красивые наряды, игрушки… Однажды к матери пришла подруга и принесла в подарок Индире платье, привезенное из Парижа. Мать тогда сказала: «Ты можешь, конечно, надеть это платье, но сможешь ли ты носить его, когда мы ходим в домотканой одежде?» Но была еще и кукла. Даже не кукла — Индира относилась к ней как к ребенку, но игрушка была французской, и девочка понимала — сильной нужно быть до конца. Несколько дней она ходила сама не своя, но потом бросила куклу в огонь и, как показалось всем домашним, наконец-то успокоилась…
…Привычно разглаживая сари, Индира грустно усмехнулась: детские страхи казались теперь мелкими и несерьезными, но характер ее не изменился с тех пор — она всегда стоически переносила тяготы, выпадавшие на ее долю: и смерть близких, и тюремное заключение, и предательство. Но она никогда никому не признавалась в своих страхах. В детстве она должна была отправляться спать сразу после ужина, а для этого надо было идти по темной террасе, а затем еще вставать на стул, чтобы дотянуться до выключателя. Но она никому не признавалась, что боится темноты…
…Нет, пожалуй, бронежилет она надевать не будет — он ее полнит, а ей по-прежнему хочется выглядеть молодой и подтянутой. С некоторых пор охрана настоятельно советует ей без жилета из дома не выходить, а все после злополучных событий в «Золотом храме». Ситуация в стране, которой и до этого было непросто управлять, — огромный континент с нищетой, болезнями, коррупцией, — осложнилась сепаратистскими настроениями в среде сикхов, населяющих штат Пенджаб. Премьер-министру не раз докладывали, что сикхские экстремисты, требующие отделения этого штата от страны, накапливают оружие и боеприпасы в «Золотом храме» города Амритсар… В военном отношении операция «Голубая звезда» по разоружению преступников оказалась успешной, но в глазах общественности потерпела неудачу из-за большого количества человеческих жертв. Сикхские террористы поклялись отомстить. Не проходило дня, чтобы не угрожали смертью премьер-министру, ее сыну и внукам.
…Индира Ганди подняла глаза и внимательно посмотрела вдаль. Этого взгляда боялись многие. Ну нет, ее так просто не запугать. Не испугалась же она, когда вместо свадебного путешествия вместе с молодым мужем оказалась в тюремной камере… Лицо ее смягчилось — она вспомнила, как на демонстрации в Аллахабаде познакомилась с Ферозом Ганди, своим будущим мужем. Великому Махатме Ганди он приходился просто однофамильцем, а сам был сыном инженера и представителем другой веры. Потому она долго не соглашалась выйти за него замуж. А уж когда он в лучших традициях Голливуда сделал ей предложение, сидя на ступеньках Монмартра, сердце молодой Индиры дрогнуло. И ничто уже не могло заставить ее изменить свое решение.
…А сколько морщин на ее лице. Они появлялись будто взамен тех людей, которые от нее уходили, — сначала мать, затем отец, муж, сын…
Когда Джавахарлал Неру стал первым премьер-министром Индии, дочь старалась изо всех сил ему помогать. Сначала было тяжело — спартанская жизнь не приучила ее быть grand dame и устраивать приемы. Но она научилась помнить о мелочах и заботиться обо всех. Сейчас невозможно и вспомнить без смеха: устраивался прием с участием далай-ламы, все кулинарные предпочтения были учтены, но вдруг Индира с ужасом вспомнила, что высокие гости не принимают пищу после полудня. Пришлось устраивать прием на семьдесят пять человек в половине двенадцатого, а еще для ста пятидесяти — в половине второго…
…После смерти отца в 1964 году началась борьба за власть, и Индира не могла остаться в стороне, как ни удерживал ее муж. Проявив себя дальновидным политиком, в сорок восемь лет привлекательная, с обворожительной улыбкой, Индира Ганди добилась самого высокого поста в государстве, и двенадцать лет ее правления, хоть и не были безоблачными, принесли Индии немало… А в 1977 году — полное поражение казавшейся бессменной Индиры Ганди на выборах. Но она сумела заполнить образовавшуюся пустоту, вспомнив наконец о семье. Муж Фероз, тихий и незаметный в тени знаменитой жены, к тому времени уже ушел из жизни, но оставались два сына — Раджив и Санджай…
Санджай… Ее младший мальчик. Он всегда хотел быть похожим на старшего, и когда последний заявил, что станет летчиком, не замедлил принять то же решение. Это было так неожиданно, что Индира даже не стала возражать… Ей, ушедшей с головой в политику, тогда было не до сыновей. А в 1980 году, через полгода после ее оглушительной победы на выборах и возвращения в большую политику, Санджай погиб, разбившись на самолете…
…Индира посмотрела на фотографии сыновей, стоящие на столике. Что-то настроение у нее в последнее время какое-то грустное. Да и чему, собственно, радоваться? Ситуация в стране за последние пять месяцев накалилась до предела — повсюду массовые избиения сикхов. Ей советовали уволить всех сикхов из своей охраны, но разве она станет показывать, что боится? Нет. Это не в ее характере! К тому же сикхи — это восемнадцать миллионов человек, и от всех не спасешься. Раджив теперь активно помогает ей в работе, и если что… Впрочем, про это думать не хотелось. Бросив последний взгляд в зеркало, Индира Ганди вышла из дома и направилась к флигелю, где ее уже ждали журналисты. Когда она подошла к калитке, двое из трех охранников поприветствовали ее традиционным образом, сложив у груди руки. Она задержалась и ответила на приветствие. В этот момент третий охранник выстрелил в нее из револьвера. Это был младший инспектор делийского отряда полиции Беант Сингх. Когда Индира Ганди упала, двое охранников тоже открыли огонь. На выстрелы прибежали другие телохранители. Беант Сингх был убит на месте, двое других ранены. Премьер-министра доставили во Всеиндийский институт медицины, где за ее жизнь боролись в течение 4 часов. Но она так и не пришла в сознание и умерла в четыре часа тридцать минут по местному времени…
Один из членов съемочной группы, ожидавшей Индиру Ганди, вспоминает: «Я услышал три одиночных выстрела, а затем автоматную очередь. Видно, убийцам хотелось выполнить свою задачу на все сто процентов. Они не оставили жертве ни единого шанса…»
20 пуль для премьера

СПУСТЯ 20 лет после того, как пули террористов-фанатиков настигли Ганди на пороге ее дома в Дели, индийцы по-прежнему относятся к ней как к матери, оберегавшей своих детей и учившей их свободно и достойно жить в мире.
Чтобы убедиться в этом, достаточно посетить Дом-музей Ганди в Дели, где в этот день особенно много посетителей. Правда, пройти по дорожке к дому, по которой она сделала свои последние шаги в жизни, теперь нельзя. Она навечно закрыта хрустальным стеклом — подарком бывшей Чехословакии в память выдающегося человека.
Сама Ганди, видимо, предчувствуя свою судьбу, незадолго до смерти сказала, что «все отведенные в этой жизни мне дни будут обращены служению народу. И даже когда я умру, я уверена, что каждая капля моей крови будет питать жизнь Индии, делать ее сильнее».
Индира родилась 19 ноября 1917 года в Аллахабаде (штат Уттар-Прадеш) в семье известного адвоката Джавахарлала Неру. Вопреки традициям девочка появилась на свет не в доме матери, а в богатом доме деда, построенном на священном месте, и получила имя «Страна Луны» — Индира — в честь своей родины.
В двухлетнем возрасте она познакомилась с «отцом нации» — Махатмой Ганди, а в восемь лет по его совету организовала в родном городке детский союз по развитию домашнего ткачества.

Индира получила прекрасное образование. В 1934 году она поступила в народный университет, который создал знаменитый индийский поэт Рабиндранат Тагор. Однако после смерти матери в 1936 году ей пришлось прервать учебу и отправиться в Европу. Индира поступила в Оксфорд, но началась Вторая мировая война, и Ганди решила быть со своим народом в эти тяжелые времена. Домой пришлось возвращаться через Южную Африку, где поселилось много индийцев. И там, в Кейптауне, она выступила с первой настоящей политической речью.
В Индии Ганди приняли не столь радушно, так как символом нации уже стал Джавахарлал Неру. Индира погрузилась в семейные заботы. В 1942 году она вышла замуж за Фероза Ганди, в 1944 году родила своего первого сына Раджива, а через два года второго — Санджая.
Пока Индира устраивала свою личную судьбу, в стране произошли серьезные перемены — 15 августа 1947 года Индия добилась независимости. Было сформировано первое национальное правительство. Индира Ганди стала личным секретарем отца-премьера и сопровождала Неру во всех зарубежных поездках.
Потеряв в 1960 году мужа, Индира испытала тяжелое нервное потрясение и на несколько месяцев отошла от политической жизни. Но уже в начале 1961 года она становится членом Рабочего комитета Конгресса и начинает выезжать в очаги национальных конфликтов.
В 1964 году Индиру постигает еще одна тяжелая утрата — умер ее отец Джавахарлал Неру. Для Ганди начинается сложная борьба за власть.
В 48 лет, стройная, с обворожительной улыбкой, Индира добилась самого высокого поста в государстве. Правление Индиры Ганди было далеко не безоблачным для страны. За 12 лет власти Индиры сформировалась мощная оппозиция, которая удачно переключала недовольство народа на премьер-министра.
Лучшим в карьере Индиры Ганди считается 1971 год, когда она одержала убедительную победу на выборах в парламент, оказалась победительницей в бангладешской войне. Ее даже сравнивали с Дургой, богиней власти в индуизме.
Очередные выборы 1977 года принесли поражение бессменной Ганди. Но, несмотря на преклонный возраст, она по-прежнему в центре политических событий. Прежде всего она объявляет о создании новой партии Индийский национальный конгресс. Затем Ганди, как сейчас говорят политики, делает еще один «сильный шаг» — открывает свой дом для посещения всех желающих. В стране, где так сильны коллективистские традиции, это был шаг к победе. Через три года Индира Ганди снова возвращается к власти, которую сохраняет до конца своей жизни.
Последний период правления Индиры Ганди оказался для нее трагичным. Неудачно проведенная операция «Голубая звезда» по обезвреживанию сикхских экстремистов привела ее к гибели. 31 октября 1984 года двое сикхов, Беант Сингх и Сатвант Сингх, выпустили в нее 20 пуль.

Комментариев к записи Индира Ганди 19 ноября 1917 года – 31 октября 1984 года нет

Галли-Курчи Амелита 18 ноября 1889 года — 26 ноября 1963 года

Галли-Курчи Амелита 18 ноября 1889 года - 26 ноября 1963 года
Галли-Курчи Амелита 18 ноября 1889 года - 26 ноября 1963 года

Галли-Курчи Амелита
18 ноября 1889 года — 26 ноября 1963 года

«Пение — моя потребность, моя жизнь. Очутившись на необитаемом острове, я пела бы и там… У человека, совершившего восхождение на горный хребет и не видящего вершины более высокой, чем та, на которой он находится, нет будущего. Я бы никогда не согласилась быть на его месте». Эти слова не просто красивая декларация, но настоящая программа действий, которой на протяжении всей своей творческой карьеры руководствовалась выдающаяся итальянская певица Галли-Курчи.
«Над каждым поколением властвует обычно одна великая колоратурная певица. Наше поколение изберет Галли-Курчи своей королевой пения… — сказал Диллель.
Амелита Галли-Курчи родилась 18 ноября 1889 года в Милане, в семье процветающего коммерсанта Энрико Галли. В семье поощряли интерес девочки к музыке. Это и понятно — ведь ее дед был дирижером, а бабушка обладала когда-то блестящим колоратурным сопрано. В пятилетнем возрасте девочка начала играть на фортепиано. С семи лет Амелита регулярно посещает оперный театр, ставший для нее источником самых сильных впечатлений.
Девочка, любившая петь, мечтала прославиться как певица, а родители хотели видеть Амелиту пианисткой. Она поступила в Миланскую консерваторию, где занималась по классу рояля у профессора Винченцо Аппьяни. В пятнадцать лет она окончила консерваторию с золотой медалью. Несмотря на столь юный возраст, она вскоре стала довольно известной преподавательницей фортепианной игры. Однако, услышав великого пианиста Ферруччо Бузони, Амелита с горечью поняла, что ей никогда не удастся достигнуть подобного мастерства.
Ее судьбу решил Пьетро Масканьи, автор знаменитой оперы «Сельская честь». Услышав, как шестнадцатилетняя Амелита, аккомпанируя себе на рояле, поет арию Эльвиры из оперы Беллини «Пуритане», композитор воскликнул «Амелита! Есть много прекрасных пианистов, но как редко приходится услышать настоящего певца!.. Ты играешь не лучше, чем сотни других… Твой голос — чудо! Да, ты будешь великой артисткой. Но не пианисткой, нет, — певицей!»
Так оно и случилось. После двухлетних самостоятельных занятий мастерству Амелиты дал оценку один оперный дирижер. Прослушав в ее исполнении арию из второго действия «Риголетто», он рекомендовал Галли находившемуся в Милане директору оперного театра в Трани. Так она получила дебют в театре маленького городка. Первая партия — Джильды в «Риголетто» — принесла молодой певице шумный успех и открыла перед ней другие, более солидные сцены Италии. Партия Джильды с тех пор навсегда стала украшением ее репертуара.
В апреле 1908 года она уже в Риме — впервые выступила на сцене театра «Костанци». В роли Беттины, героини комической оперы Бизе «Дон Проколио», Галли-Курчи показала себя не только превосходной певицей, но и талантливой комической актрисой. К тому времени артистка вышла замуж за художника Л. Курчи.
Но чтобы достичь настоящего успеха, Амелите еще предстояло пройти «стажировку» за рубежом. Певица выступила в сезоне 190809 года в Египте, а затем в 1910 году посетила Аргентину и Уругвай.
В Италию она возвратилась уже известной певицей. Миланский «Даль Верме» специально приглашает ее на роль Джильды, а неаполитанский «Сан Карло» (1911) становится свидетелем высокого мастерства Галли-Курчи в «Сомнамбуле».
После еще одного турне артистки, летом 1912 года, по Южной Америке (Аргентина, Бразилия, Уругвай, Чили) наступила очередь шумных успехов в Турине, Риме. В газетах, вспоминая прежнее выступление здесь певицы, писали «Галли-Курчи вернулась законченной артисткой».
В сезоне 191314 года артистка поет в мадридском театре «Реал». «Сомнамбула», «Пуритане», «Риголетто», «Севильский цирюльник» приносят ей беспрецедентный успех в истории этого оперного театра.
В феврале 1914 года в составе труппы итальянской оперы Галли-Курчи приезжает в Петербург. В столице России она впервые поет партии Джульетты («Ромео и Джульетта» Гуно) и Филины («Миньон» Тома). В обеих операх ее партнером был Л.В. Собинов. Вот как в столичной печати характеризовали интерпретацию артисткой героини оперы Тома «Прелестной Филиной явилась Галли-Курчи. Ее красивый голос, музыкальность и прекрасная техника дали ей возможность выдвинуть партию Филины на первый план. Блестяще спет ею полонез, заключение которого по единодушному требованию публики она повторила, взяв оба раза трехчертное фа. В сценическом отношении она ведет роль умно и свежо».
Но венцом ее русских триумфов стала «Травиата». Газета «Новое время» писала «Галли-Курчи — одна из Виолетт, каких давно не видел Петербург. Она безукоризненна и по сцене, и как певица. Арию первого акта она спела с изумительной виртуозностью и, кстати, закончила ее такой головоломной каденцией, какой мы не слышали ни у Зембрих, ни у Боронат что-то ошеломляющее и вместе с тем ослепительно красивое. Она имела выдающийся успех…»
Снова появившись в родных краях, певица поет с сильными партнерами молодым блестящим тенором Тито Скипой и прославленным баритоном Титтой Руффо. Летом 1915 года в буэнос-айресском театре «Колон» она поет с легендарным Карузо в «Лючии». «Необыкновенный триумф Галли-Курчи и Карузо!», «Галли-Курчи была героиней вечера!», «Редчайшая среди певиц» — так местные критики расценивали это событие.
18 ноября 1916 года Галли-Курчи дебютировала в Чикаго. После «Саrо nоtе» зал разразился невиданной пятнадцатиминутной овацией. И в других спектаклях — «Лючии», «Травиате», «Ромео и Джульетте» — певицу принимали так же тепло. «Величайшая колоратурная певица после Патти», «Сказочный голос» — вот только некоторые заголовки американских газет. За Чикаго последовал триумф в Нью-Йорке.
В книге «Вокальные параллели» известного певца Джакомо Лаури-Вольпи читаем «Пишущему эти строки Галли-Курчи была товарищем и в некотором роде крестной матерью во время первого для него спектакля «Риголетто», состоявшегося в начале января 1923 года на сцене театра «Метрополитен». Позднее автор не раз пел с ней как в «Риголетто», так и в «Севильском цирюльнике», «Лючии», «Травиате», «Манон» Массне. Но впечатление от первого спектакля осталось на всю жизнь. Голос певицы помнится полетным, удивительно однородным по окраске, немного матовым, но на редкость нежным, навевающим покой. Ни одной «детской» или обеленной ноты. Фраза последнего акта «Там, в небесах, вместе с матерью милой…» запомнилась как какое-то чудо вокала — вместо голоса звучала флейта».
Осенью 1924 года Галли-Курчи выступила более чем в двадцати английских городах. Первый же концерт певицы в столичном «Альберт холле» произвел неотразимое впечатление на публику. «Волшебные чары Галли-Курчи», «Пришла, спела — и победила!», «Галли-Курчи покорила Лондон!» — восхищенно писала местная пресса.
Галли-Курчи не связывала себя длительными контрактами с каким-то одним оперным театром, предпочитая гастрольную свободу. Лишь после 1924 года певица отдала окончательное предпочтение «Метрополитен-опера». Как правило, оперные звезды (особенно в ту пору) лишь второстепенное внимание уделяли концертной эстраде. Для Галли-Курчи это были две совершенно равноправные сферы художественного творчества. Мало того, с годами концертная деятельность стала даже превалировать над театральной сценой. А попрощавшись в 1930 году с оперой, она еще на протяжении нескольких лет продолжала выступать с концертами во многих странах, и повсюду ее ждал успех у самой широкой аудитории, потому что по своему складу искусство Амелиты Галли-Курчи отличалось искренней простотой, обаянием, ясностью, подкупающей демократичностью.
«Не бывает равнодушной аудитории, такой вы делаете ее сами», — говорила певица. В то же время Галли-Курчи никогда не отдавала дань неприхотливым вкусам или дурной моде, — большие успехи артистки были торжеством художественной честности и принципиальности. С удивительной неустанностью переезжает она из одной страны в другую, и слава ее растет с каждым спектаклем, с каждым концертом. Ее гастрольные маршруты пролегли не только по крупным европейским странам и США. Ее слушали во многих городах Азии, Африки, Австралии и Южной Америки. Она выступала на тихоокеанских островах, находила время, чтобы записываться на пластинки.
«Ее голос, — пишет музыковед В.В. Тимохин, — одинаково прекрасный как в колоратурах, так и в кантилене, подобный звучанию волшебной серебряной флейты, покорял удивительной нежностью и чистотой. Слушатели с первых же фраз, спетых артисткой, были очарованы подвижными и плавными звуками, льющимися с поразительной непринужденностью… Идеально ровный, пластичный звук служил артистке чудесным материалом для создания различных, филигранно отточенных образов…

…Галли-Курчи как колоратурная певица, пожалуй, не знала себе равных.

Идеально ровный, пластичный звук служил артистке чудесным материалом для создания разнообразных филигранно отточенных образов. Никто не исполнял с такой инструментальной беглостью пассажи в арии «Sempre libera» («Быть свободной, быть беспечной») из «Травиаты», в ариях Диноры или Лючии и с таким блеском — каденции в той же «Sempre libera» или в «Вальсе Джульетты», и все — без малейшего напряжения (даже самые верхние ноты не производили впечатления предельно высоких), которое могло бы выдать слушателям технические трудности спетого номера.
Искусство Галли-Курчи заставляло современников вспоминать о великих виртуозах XIX века и говорить о том, что даже композиторы, творившие в эпоху «золотого века» бельканто, едва ли могли представить себе лучшего интерпретатора своих произведений. «Если бы сам Беллини услышал такую изумительную певицу, как Галли-Курчи, он бы аплодировал ей без конца», — писала барселонская газета «Эль Прогресо» в 1914 году после спектаклей «Сомнамбулы» и «Пуритан». Этот отзыв испанской критики, беспощадно «расправлявшейся» со многими светилами вокального мира, достаточно показателен. «Галли-Курчи близка к полному совершенству, насколько это возможно», — признавалась два года спустя знаменитая американская примадонна Джеральдина Фаррар (превосходная исполнительница партий Джильды, Джульетты и Мими), прослушав «Лючию ди Ламмермур» в Чикагской опере».
Певица отличалась обширнейшим репертуаром. Хотя основу его составляла итальянская оперная музыка — произведения Беллини, Россини, Доницетти, Верди, Леонкавалло, Пуччини, — но блистательно она выступала и в операх французских композиторов — Мейербера, Бизе, Гуно, Тома, Массне, Делиба. К этому надо добавить великолепно исполненные партии Софи в «Кавалере роз» Р. Штрауса и роль Шемаханской царицы в «Золотом петушке» Римского-Корсакова.
«Роль царицы, — отмечала артистка, — занимает не больше получаса, но зато какие это полчаса! За столь короткий промежуток времени певица сталкивается со всевозможными вокальными трудностями, между прочим, и такими, каких не придумали бы и старые композиторы».
Весной и летом 1935 года певица гастролировала в Индии, Бирме и Японии. То были последние страны, где она пела. Галли-Курча временно отходит от концертной деятельности ввиду серьезной болезни горла, потребовавшей хирургического вмешательства.
Летом 1936 года после напряженных занятий певица вернулась не только на концертную эстраду, но и на оперную сцену. Но выступала она недолго. Заключительные выступления Галли-Курчи прошли в сезоне 193738 года. После этого она окончательно удаляется на покой и уединяется в своем доме Вествуд Хиллз (Калифорния).

Умерла певица 26 ноября 1963 года.

Комментариев к записи Галли-Курчи Амелита 18 ноября 1889 года — 26 ноября 1963 года нет

Гоголь Николай Васильевич 1 апреля 1809 года – 4 марта 1852 года

Гоголь Николай Васильевич 1 апреля 1809 года – 4 марта 1852 года
Гоголь Николай Васильевич 1 апреля 1809 года – 4 марта 1852 года

Гоголь Николай Васильевич
1 апреля 1809 года – 4 марта 1852 года

«Обо мне много толковали, разбирая кое-какие мои стороны, но главного существа моего не определили. Его слышал один только Пушкин. Он мне говорил всегда, что еще ни у одного писателя не было этого дара выставлять так ярко пошлость жизни, уметь очертить в такой силе пошлость пошлого человека, чтобы вся та мелочь, которая ускользает от глаз, мелькнула бы крупно в глаза всем. Вот мое главное свойство, одному мне принадлежащее, и которого точно нет у других писателей», — так Гоголь объяснял свою главную творческую задачу в «Выбранных местах из переписки с друзьями».
Казалось бы, зачем объясняться признанному гению? Причины для объяснений у него были и, как он предвидел, — будут. Если отвлечься от «мировых вопросов», можно вспомнить, что малороссы не могли простить Гоголю отступничества, великороссы упрекали, что лучшая, поэтическая часть его души осталась «на хуторе близ Диканьки», а в России он увидел только Хлестаковых, Ноздревых, Плюшкиных и Маниловых…
Самый страстный его оппонент Василий Розанов писал в 1902 году: «Гоголь — огромный край русского бытия. Но с чем же он пришел к нам, чтобы столько совершить? Только с душою своею, странною, необыкновенною. Ни средств, ни положения, ни, как говорится, «связей». Вот уж Агамемнон без армии, взявший Трою; вот хитроумно устроенный деревянный конь Улисса, который зажег пожар и убийства в старом граде Приама, куда его ввезли. Так Гоголь, маленький, незаметный чиновничек «департамента подлостей и вздоров» («Шинель»), сжег николаевскую Русь…» Известная фраза:
вся русская литература вышла из «Шинели» Гоголя — у Розанова в «Апокалипсисе нашего времени» (1919) разовьется в «эпилог»: «Собственно, никакого сомнения, что Россию убила литература». Но еще до этого, в 1918 году, на пожарище «николаевской России», Розанов признался: «Я всю жизнь боролся и ненавидел Гоголя: и в 62 года думаю: «Ты победил, ужасный хохол». Нет, он увидел русскую душеньку в ее «преисподнем содержании».
Дух Гоголя еще долго будет тревожить наши земные пределы (не случайна, видимо, легенда о том, что его погребли живым). Перечтите хотя бы его повесть «Тарас Бульба», и вы обнаружите, что он говорит с нами на живом языке злободневности.
Николай Васильевич Гоголь родился 20 марта (1 апреля) 1809 года в местечке Великие Сорочинцы Миргородского уезда Полтавской губернии в семье помещиков среднего достатка.
Детство писателя прошло в родительском имении Василевка (Яновщина) на Украине, в краю, овеянном легендами, поверьями преданьями. Рядом находилась известная ныне всему миру Диканька, где в те времена показывали сорочку казненного Кочубея, а также дуб, у которого проходили свидания Мазепы с Марией.
Отец Н.В. Гоголя, Василий Гоголь-Яновский, писал украинские комедии, которые с успехом ставились в театре Д.П. Трощинского, известного вельможи и покровителя искусств; его имение Кибинцы находилось неподалеку и являлось культурным центром края. Поэтическая стихия народной жизни, литературно-театральная среда очень рано развили в мальчике страсть к сочинительству.
Окончив в 1828 году Нежинскую гимназию, Гоголь едет в Петербург, мечтая о юридической карьере. На исходе 1829 года он определяется в департамент уделов, где служит под началом известного поэта Ивана Панаева. Государственная служба вызвала у Гоголя глубокое разочарование; позже по ходатайству П.А. Плетнева он становится преподавателем истории в Патриотическом институте.
Первую большую славу принесли Гоголю «Вечера на хуторе близ Диканьки», которые он публикует в 1831-1832 годах. В 1832 году Гоголь приезжает в Москву уже известным писателем, где сближается с М.П. Погодиным, семейством С.Т. Аксакова, М.Н. Загоскиным, И.В. и П.В. Киреевскими, которые оказали большое влияние на воззрения молодого Гоголя.
В 1834 году Гоголь был определен адъюнкт-профессором по кафедре всеобщей истории при Санкт-Петербургском университете. В это время он пишет повести, составившие два последующие его сборника — «Миргород» и «Арабески».
В повестях из петербургской жизни Гоголь, опираясь на народную демонологию и христианскую мифологию, показал призрачность, миражность столичного мира. Контрастом по отношению к нему явилась повесть «Тарас Бульба», запечатлевшая тот момент национального прошлого, когда народ, защищая свою суверенность, действовал сообща как сила, определяющая характер общеевропейской истории.
Осенью 1835 года Гоголь принимается за создание «Ревизора», сюжет которого был подсказан Пушкиным, а уже 18 января 1836 года читает комедию у Жуковского в присутствии Пушкина; премьера пьесы состоялась на сцене петербургского Александрийского театра в том же году.
В июле 1836 года он уезжает за границу, где продолжает работать над «Мертвыми душами», начатыми еще в Петербурге. В мае 1842 года «Похождения Чичикова, или Мертвые души» вышли в свет и вызвали небывалое возбуждение и в читательских кругах, и в критике — от самых возвышенных похвал до обвинений в клевете на действительность.
С 1842 года писатель работает над вторым томом «Мертвых душ», где пытается дать позитивную картину русской жизни.
В начале 1852 года, испытывая тяжелые сомнения в благотворности своего писательского поприща, терзаемый предчувствием близкой смерти, Гоголь встречается с отцом Матвеем (Константиновским). Тот советует писателю уничтожить часть глав второго тома, мотивируя это вредным влиянием, которое они будут иметь. 7 февраля Гоголь исповедуется и причащается, а в ночь с 11 на 12 сжигает беловую рукопись поэмы (в неполном виде сохранилось пять черновых глав). 21 февраля (4 марта) 1852 года Гоголь умер в своей последней квартире в доме Талызина.
Смерть писателя потрясла русское общество. От университетской церкви, где его отпевали, до места погребения в Даниловом монастыре гроб несли на руках профессора и студенты университета. В 1931 году его останки перенесены на кладбище Новодевичьего монастыря, что породило немало мистических предположений о том, что Гоголь не умер, а был погребен в летаргическом сне.
На надгробном памятнике писателя была высечена надпись «Горьким словом моим посмеюся» (цитата из книги пророка Иеремии).

Комментариев к записи Гоголь Николай Васильевич 1 апреля 1809 года – 4 марта 1852 года нет

Гринуэй Питер 5 апреля 1942 года

Гринуэй Питер 5 апреля 1942 года
Гринуэй Питер 5 апреля 1942 года

Гринуэй Питер
5 апреля 1942 года

Лет 7-10 назад имя Питера Гринуэя было на устах у всех, кто относил себя к интеллектуалам и эстетам. Его странные, философско-ернические полотна, в которых каждый кадр был выстроен по законам живописи, а каждый предмет нес символическую нагрузку, поражали воображение и разум. Каждый его фильм — как полнометражный игровой, так и короткометражный документальный — можно (и нужно) пересматривать по несколько раз, с каждым просмотром открывая для себя ранее ускользнувшие от понимания подтексты и любопытные мелочи. В творчестве Гринуэя музыка, живопись, хореография, работа костюмеров, декораторов и актеров сплетаются в единый узел, создавая многослойное произведение. Поэтому его картины нравятся и высоколобым докторам наук, и молоденьким студенткам — каждый находит в его фильмах собственную «нишу».
Родился Питер Гринуэй в Уэльсе 5 апреля 1942 года. Его отец был орнитологом; именно от него режиссер унаследовал страсть к бесконечным классификациям, на которых как на художественном приеме строится большинство его лент. Питер с детства увлекался рисованием и уже в 22 года удостоился первой выставки в Lord’s Gallery. С 1965 г. он начал работать в документальном кино — сначала монтажером, потом помощником режиссера — и вскоре стал снимать собственные «экзерсисы». В 1976 году Гринуэй отправляется на запад Англии, чтобы поупражняться в зарисовках викторианских особняков. Во время работы над этюдами ему постоянно мешали то стада овец, то бегающие по двору дети, и у Гринуэя зарождается идея «Контракта рисовальщика». Задумка постепенно обрастала новыми мыслями, и через шесть лет зрители увидели глубокую, не лишенную горького юмора притчу о плодовитости и бесплодии, о гордости и унижениях, о соотношении творчества и реальной жизни. Фильм принес автору мировую славу. Критики захлебывались от восторга, Гринуэя объявили основателем нового английского кинематографа, кинотеатры собирали аншлаги. Однако на новые проекты денег никто давать не спешил — чересчур уж необычные сюжеты рождались в голове режиссера. Следующий фильм — «Зет и два нуля» — выходит только через три года, в нем затрагиваются уже иные проблемы, но стиль Гринуэя остается неповторимо узнаваемым. Одной из его главных составляющих становится великолепная музыка Майкла Наймана, сотрудничество с которым продолжалось у режиссера до фильма «Дитя Макона». Создав ряд настоящих шедевров (так, «Отсчет утопленников» получил в Каннах премию за вклад в развитие киноискусства), Питер Гринуэй по каким-то причинам перестает включать в свои картины музыку Наймана и несколько изменяет свой творческий подход в поисках новых идей. Если «Записки у изголовья» еще сохраняют почти все «фирменные» приемы: использование полиэкрана, буквальное соответствие фантазий героев последующим реальным событиям и т.п., то «Восемь с половиной женщин» представили нам нового Гринуэя. Эта картина так же неоднозначна, как предыдущие, но более легкая и ироничная. Маэстро «кинематографической живописи» находится в постоянном поиске, и, выпустив телеоперу «Смерть композитора», приступил к съемкам трилогии «Чемоданы Талса Льюпера» с участием целого созвездия международных звезд: Виктории Абриль, Дебби Харри, Мадонны, Уильяма Херта, Франки Потенте, Росси Де Пальмы, Винсента Галло и даже родной нам Ренаты Литвиновой. Посему зрители вправе надеяться, что следующая его работа будет не менее поразительной, чем признанные «жемчужины» его творчества. Премьера первой картины цикла уже состоялась на Каннском кинофестивале, так что вот-вот увидим ее и мы. Скорее бы — стосковался народ по Гринуэю…

Комментариев к записи Гринуэй Питер 5 апреля 1942 года нет

Го Си ок.1020 год — 1090 год

Го Си ок.1020 год - 1090 год

ГО СИ — китайский живописец и теоретик искусства. Создал ряд величественных, суровых горных пейзажей, выполненных чёткой линией (одной только чёрной тушью), с тщательно переданными деталями («Горы осенью после дождя», Галерея Фрир, Вашингтон; «Уединённая долина», Городской музей, Шанхай; «Весенний снег в горах Гуань», 1072 и «Деревня на высокой горе» — оба в Музее Гугун, Пекин). В трактате по живописи, который был дополнен и издан его сыном Го Ссы, Го Си требовал глубокого изучения природы и сформулировал основные законы построения пространства и перспективы в китайской живописи.
В древнем Китае пейзаж был одним из самых популярных жанров живописи. Слово пейзаж по-китайски «шань-шуй», что означает «горы-воды».
Художники писали свои картины на длинных свитках их шелка или рисовой бумаги. Китайцы воспроизводили пейзажи по памяти, а не рисовали с натуры, как это часто делали европейцы.
Одним из самых знаменитых пейзажистов был Го Си (ок. 1020 — ок. 1090), живший в эпоху династии Северная Сун (960–1127). Го Си был мастером горных монохромных пейзажей, которые он писал тушью по шелку. Он считал, что красота природы заключена в ее изменчивости: «Весной дымки и облака в горах стелются непрерывной чередой, и люди радостны.
Летом горы прекрасны, на них густая тень от деревьев — люди безмятежно спокойны. Осенью горы прозрачно-светлые, точно качаются и падают, — люди строгие. Зимой горы скрыты темной мглой — люди затаившиеся», так писал Го Си в своем трактате «Возвышенный смысл лесов и потоков».
Как и все древние китайцы, жившие в гармонии с природой, он видел в природе живое существо. «Скалы — это кости неба и земли. Вода — это кровь неба и земли». Согласно Го Си, настоящий художник должен заниматься духовным самосовершенствование. Только в этом случае можно достигнуть вершин в искусстве: «Мастер должен пестовать в своем сердце безмятежность и радость.
Его думы должны быть покойными и гармоничными, ибо сказано: «пусть будет сердце невозмутимым». Тогда все человеческие чувства и все свойства вещей сами собой проявятся в сердце и столь же непроизвольно сойдут с кончика кисти на шелк».

Комментариев к записи Го Си ок.1020 год — 1090 год нет
Категории: Г

Глинка Михаил Иванович 1 июня (20 мая) 1804 года — 15 февраля (3) 1857 года

Глинка Михаил Иванович 1 июня (20 мая) 1804 года — 15 февраля (3) 1857 года
Глинка Михаил Иванович 1 июня (20 мая) 1804 года — 15 февраля (3) 1857 года

Глинка Михаил Иванович
1 июня (20 мая) 1804 года — 15 февраля (3) 1857 года

Михаил Иванович Глинка родился 1 июня 1804 года в селе Новоспасском, имении своих родителей, расположенном в ста верстах от Смоленска и в двадцати верстах от небольшого города Ельни. Систематическое обучение музыке началось довольно поздно и примерно в том же духе, что и обучение общим дисциплинам. Первой учительницей Глинки была приглашенная из Петербурга гувернантка Варвара Федоровна Кламер.
Первый опыт Глинки в сочинении музыки относится к 1822 году — времени окончания пансиона. Это были вариации для арфы или фортепиано на тему из модной в то время оперы австрийского композитора Вейгля «Швейцарское семейство». С этого момента, продолжая совершенствоваться в игре на фортепиано, Глинка все больше внимания уделяет композиции и вскоре уже сочиняет чрезвычайно много, пробуя свои силы в самых разных жанрах. Долгое время он остается неудовлетворенным своей работой. А ведь именно в этот период были написаны хорошо известные сегодня романсы и песни «Не искушай меня без нужды» на слова Е. А. Баратынского, «Не пой, красавица, при мне» на слова А. С. Пушкина, «Ночь осенняя, ночь любезная» на слова А. Я. Римского-Корсакова и другие.
Однако главное — не творческие победы молодого композитора, как бы высоко они ни ценились. Глинка «с постоянным и глубоким напряжением» ищет себя в музыке и одновременно на практике постигает тайны композиторского мастерства. Он пишет ряд романсов и песен, оттачивая вокальность мелодики, но одновременно настойчиво ищет пути выхода за рамки форм и жанров бытовой музыки. Уже в 1823 году он работает над струнным септетом, адажио и рондо для оркестра и над двумя оркестровыми увертюрами.
Постепенно круг знакомств Глинки выходит за рамки светских отношений. Он знакомится с Жуковским, Грибоедовым, Мицкевичем, Дельвигом. В эти же годы он познакомился с Одоевским, ставшим впоследствии его другом.
Всевозможные светские развлечения, многочисленные художественные впечатления разного рода и даже состояние здоровья, все более ухудшавшееся к концу 1820-х годов (результат крайне неудачного лечения), — все это не могло помешать композиторской работе, которой Глинка отдавался с прежним «постоянным и глубоким напряжением». Сочинение музыки становилось для него внутренней потребностью.
В эти годы Глинка стал серьезно задумываться о путешествии за границу. К этому его побуждали различные причины. Прежде всего, путешествие могло дать ему такие музыкальные впечатления, такие новые знания в области искусства и творческий опыт, которых он не мог бы приобрести у себя на родине. Глинка надеялся также в иных климатических условиях поправить свое здоровье.
В конце апреля 1830 года Глинка уехал в Италию. По пути он задержался в Германии, где провел летние месяцы. Приехав в Италию, Глинка поселился в Милане, который был в то время крупным центром музыкальной культуры. Оперный сезон 1830 — 1831 года был необычайно насыщенным. Глинка оказался весь во власти новых впечатлений «После каждой оперы, возвратясь домой, мы подбирали звуки, чтобы вспомнить слышанные любимые места». Как и в Петербурге, Глинка по-прежнему много работает над своими сочинениями. В них уже не остается ничего ученического — это мастерски выполненные композиции. Значительную часть произведений этого периода составляют пьесы на темы популярных опер. Инструментальным ансамблям Глинка уделяет особое внимание. Он пишет два оригинальных сочинения Секстет для фортепиано, двух скрипок, альта, виолончели и контрабаса и Патетическое трио для фортепиано, кларнета и фагота — произведения, в которых особенно отчетливо проявляются черты композиторского почерка Глинки.
В июле 1833 года Глинка покинул Италию. По пути в Берлин он на некоторое время остановился в Вене. Из впечатлений, связанных с пребыванием в этом городе, Глинка отмечает в «Записках» немногое. Он часто и с удовольствием слушал оркестры Ланнера и Штрауса, много читал Шиллера и переписывал любимые пьесы. В Берлин Глинка приехал в октябре того же года. Месяцы, проведенные здесь, привели его к размышлениям о глубоких национальных корнях культуры каждого народа.
Эта проблема теперь приобретает для него особую актуальность. Он готов сделать решительный шаг в своем творчестве. «Мысль о национальной музыке (не говорю еще оперной) более и более прояснялась», — отмечает Глинка в «Записках».
Важнейшей задачей, вставшей перед композитором в Берлине, было приведение в порядок его музыкально-теоретических познаний и, как сам он пишет, идей об искусстве вообще. В этом деле Глинка отводит особую роль Зигфриду Дену, знаменитому в свое время теоретику музыки, под руководством которого он много занимался.
Занятия Глинки в Берлине были прерваны известием о смерти его отца. Глинка решил тотчас же отправиться в Россию. Заграничное путешествие неожиданно окончилось, однако он в основном успел осуществить свои планы. Во всяком случае, характер его творческих устремлений был уже определен. Подтверждение этому мы находим, в частности, в той поспешности, с которой Глинка, вернувшись на родину, принимается за сочинение оперы, не дожидаясь даже окончательного выбора сюжета — настолько ясно представляется ему характер музыки будущего произведения «Запала мне мысль о русской опере; слов у меня не было, а в голове вертелась «Марьина роща».
Эта опера ненадолго завладела вниманием Глинки. По приезде в Петербург он стал частым гостем у Жуковского, у которого еженедельно собиралось избранное общество; занимались по преимуществу литературой и музыкой. Постоянными посетителями этих вечеров были Пушкин, Вяземский, Гоголь, Плетнев.
«Когда я изъявил свое желание приняться за русскую оперу, — пишет Глинка, — Жуковский искренно одобрил мое намерение и предложил мне сюжет Ивана Сусанина. Сцена в лесу глубоко врезалась в моем воображении; я находил в ней много оригинального, характерного для русских». Увлеченность Глинки была настолько велика, что «как бы по волшебному действию вдруг создался… план целой оперы… ». Глинка пишет, что его воображение «предупредило» либреттиста; «… многие темы и даже подробности разработки — все это разом вспыхнуло в голове моей».
Но не только творческие проблемы заботят в это время Глинку. Он помышляет о женитьбе. Избранницей Михаила Ивановича оказалась Марья Петровна Иванова, миловидная девушка, его дальняя родственница. «Кроме доброго и непорочнейшего сердца, — пишет Глинка матери фазу же после женитьбы, — я успел заметить в ней свойства, кои я всегда желал найти в супруге порядок и бережливость… несмотря на молодость и живость характера, она очень рассудительна и чрезвычайно умеренна в желаниях». Но будущая жена ничего не смыслила в музыке. Однако чувство Глинки к Марье Петровне было настолько сильным и искренним, что обстоятельства, которые впоследствии привели к несовместимости их судеб, в то время могли казаться не столь существенными.
Венчались молодые в конце апреля 1835 года. Вскоре после этого Глинка с женой отправился в Новоспасское. Счастье в личной жизни подхлестнуло его творческую активность, он принялся за оперу с еще большим рвением.
Опера быстро продвигалась, но добиться постановки ее на сцене Петербургского Большого театра оказалось делом нелегким. Директор императорских театров A. M. Гедеонов с большим упорством препятствовал принятию новой оперы к постановке. По-видимому, стремясь оградить себя от любых неожиданностей, он отдал ее на суд капельмейстеру Кавосу, который, как уже было сказано, являлся автором оперы на тот же сюжет. Однако Кавос дал произведению Глинки самый лестный отзыв и снял с репертуара свою собственную оперу. Таким образом, «Иван Сусанин» был принят к постановке, но Глинку при этом обязали не требовать за оперу вознаграждения.
Премьера «Ивана Сусанина» состоялась 27 ноября 1836 года. Успех был огромным. Глинка писал своей матери на следующий день «Вчерашним вечером свершились, наконец, желания мои, и долгий труд мой был увенчан самым блистательнейшим успехом. Публика приняла мою оперу с необыкновенным энтузиазмом, актеры выходили из себя от рвения… государь-император… благодарил меня и долго беседовал со мною… »
Острота восприятия новизны музыки Глинки примечательно выражена в «Письмах о России» Анри Мериме «Жизнь за царя» г. Глинки отличается чрезвычайной оригинальностью… Это такой правдивый итог всего, что Россия выстрадала и излила в песне; в этой музыке слышится такое полное выражение русской ненависти и любви, горя и радости, полного мрака и сияющей зари… Это более чем опера, это национальная эпопея, это лирическая драма, возведенная на благородную высоту своего первоначального назначения, когда она была еще не легкомысленной забавой, а обрядом патриотическим и религиозным».
Идея новой оперы на сюжет поэмы «Руслан и Людмила» возникла у композитора еще при жизни Пушкина. Глинка вспоминает в «Записках» «… я надеялся составить план по указанию Пушкина, преждевременная кончина его предупредила исполнение моего намерения».
Первое представление «Руслана и Людмилы» состоялось 27 ноября 1842 года, ровно — день в день — через шесть лет после премьеры «Ивана Сусанина». С бескомпромиссной поддержкой Глинки, как и шесть лет назад, выступил Одоевский, выразивший свое безусловное преклонение перед гением композитора в следующих немногих, но ярких, поэтических строках «… на русской музыкальной почве вырос роскошный цветок, — он ваша радость, ваша слава. Пусть черви силятся всползти на его стебель и запятнать его, — черви спадут на землю, а цветок останется. Берегите его он цветок нежный и цветет лишь один раз в столетие».
Однако новая опера Глинки, в сравнении с «Иваном Сусаниным», вызвала более сильную критику. Самым яростным противником Глинки выступил в печати Ф. Булгарин, в то время все еще весьма влиятельный журналист.
Композитор тяжело это переживает. В середине 1844 года он предпринимает новое длительное заграничное путешествие — на этот раз во Францию и Испанию. Вскоре яркие и разнообразные впечатления возвращают Глинке высокий жизненный тонус.
Труды Глинки скоро увенчались новым большим творческим успехом осенью 1845 года им была создана увертюра «Арагонская хота». В письме Листа к В. П. Энгельгардту мы находим яркую характеристику этого произведения «… мне очень приятно… сообщить Вам, что «Хоту» только что исполняли с величайшим успехом… Уже на репетиции понимающие музыканты… были поражены и восхищены живой и острой оригинальностью этой прелестной пьесы, отчеканенной в таких тонких контурах, отделанной и законченной с таким вкусом и искусством! Какие восхитительные эпизоды, остроумно связанные с главным мотивом… какие тонкие оттенки колорита, распределенные по разным тембрам оркестра!.. Какая увлекательность ритмических ходов от начала и до конца! Какие самые счастливые неожиданности, обильно исходящие из самой логики развития!»
Окончив работу над «Арагонской хотой», Глинка не торопится приняться за следующее сочинение, а целиком посвящает себя дальнейшему углубленному изучению народной испанской музыки. В 1848 году, уже по возвращении в Россию, появилась еще одна увертюра на испанскую тему — «Ночь в Мадриде».
Оставаясь на чужбине, Глинка не может не обращаться мыслью к далекой отчизне. Он пишет «Камаринскую». Эта симфоническая фантазия на темы двух русских песен свадебной лирической («Из-за гор, гор высоких») и бойкой плясовой, явилась новым словом в отечественной музыке.
В «Камаринской» Глинка утвердил новый тип симфонической музыки и заложил основы ее дальнейшего развития. Все здесь глубоко национально, самобытно. Он умело создает необычайно смелое сочетание различных ритмов, характеров и настроений.
Последние годы Глинка жил то в Петербурге, то в Варшаве, Париже и Берлине. Композитор был полон творческих планов, но обстановка вражды и преследования, которым он подвергался, мешала творчеству. Несколько начатых партитур он сжег.
Близким, преданным другом последних лет жизни композитора была его любимая младшая сестра Людмила Ивановна Шестакова. Для ее маленькой дочки Оли Глинка сочинил некоторые свои фортепианные пьески.
Глинка умер 15 февраля 1857 года в Берлине. Его прах перевезли в Петербург и похоронили на кладбище Александро-Невской лавры.

Комментариев к записи Глинка Михаил Иванович 1 июня (20 мая) 1804 года — 15 февраля (3) 1857 года нет

Горчаков Александр Михайлович 4 (15) июня 1798 года – 27 февраля (10 марта) 1883 года

Горчаков Александр Михайлович 4 (15) июня 1798 года – 27 февраля (10 марта) 1883 года
Горчаков Александр Михайлович 4 (15) июня 1798 года – 27 февраля (10 марта) 1883 года

Горчаков Александр Михайлович
4 (15) июня 1798 года – 27 февраля (10 марта) 1883 года

ГОРЧАКОВ Александр Михайлович — светлейший князь (1871), российский дипломат, канцлер (1867), член Государственного совета (1862), почетный член Петербургской АН (1856). С 1817 на дипломатической службе, в 1856-1882 министр иностранных дел. В 1871 добился отмены ограничительных статей Парижского мирного договора 1856. Участник создания «Союза трех императоров».
Из рода Рюриковичей, ведущих свою родословную по прямой линии от черниговского князя Михаила Всеволодовича, казненного Батыем в 1246. Родился в семье генерал-майора. Получил блестящее домашнее воспитание, а после окончания Петербургской губернской гимназии в 1811 успешно выдержал вступительный экзамен в Царскосельский лицей первого набора, где провел шесть лет (учился вместе с А. С. Пушкиным) и закончил его с золотой медалью. В 1817 поступил на дипломатическую службу в чине титулярного советника и находился на ней до 1882. В 1820-1822 Горчаков участвовал в работе конгрессов Священного союза в Тропау, Лайбахе и Вероне и был назначен секретарем, с 1824 — первым секретарем при русском посольстве в Лондоне. В 1827 переведен на такую же должность в Рим, затем служил в посольствах в Берлине, Флоренции, Вене. В 1841 получил назначение в Штутгарт чрезвычайным посланником и полномочным министром при Вюртембергском дворе, в 1850-1854 — одновременно в Германском союзе, в 1854 — в Вене при Австрийском дворе. В 1854 на Венской конференции сумел предотвратить вступление Австрии в войну на стороне противников России.
В ранге министра. В апреле 1856 Горчаков возглавил министерство иностранных дел и бессменно находился на этом посту более 25 лет. Главной задачей внешней политики России в тот период стала борьба за пересмотр и отмену ограничительных статей Парижского мирного договора, закреплявшего результаты Крымской войны 1853-1856(нейтрализация Черного моря и запрет черноморским державам иметь там флот). Российское внешнеполитическое ведомство активно занималось поисками союзников. В 1863 была заключена военная конвенция с Пруссией, облегчившая русским войскам подавление Польского восстания 1863-64. Горчаков стал одним из первых русских государственных деятелей, правильно оценивших американский и азиатский факторы. Во время Гражданской войны в США он прямо поддержал северные штаты, что в дальнейшем упрочило русско-американские отношения. В связи с продвижением русских войск в Средней Азии, Горчаков стремился сгладить возникавшие англо-русские противоречия. В то же время, в Европе Россия занимала нейтральную позицию в военных конфликтах Франции с Австрией, Пруссии с Данией, Австрией и Францией. Разгром французской империи немцами в 1870 ликвидировал одно из главных препятствий для России, заявившей об отказе от унизительных статей Парижского мира и добившейся международного признания этого акта в 1871. Горчаков, выступая против усиления роли Германии в Европе, сыграл активную роль в предотвращении вторичного разгрома Франции в 1875, а во время восточного кризиса 1870-х годов сделал многое, чтобы обеспечить нейтралитет европейских держав во время Русско-турецкой войны 1877-1878 (см. Русско-турецкие войны).
Берлинский конгресс. Последней крупномасштабной дипломатической акцией, в которой принял участие Горчаков, стал Берлинский конгресс европейских государств 1878, решивший судьбу турецких владений на Балканах. В условиях, когда вся Европа была напугана успехами русского оружия и опасалась гегемонии России на Балканах, Горчаков сумел не только предотвратить повторение Крымской войны и создание новой антирусской коалиции, но и отстоять национальные интересы России. Конгресс зафиксировал сохранение независимости балканских государств, хотя и с урезанными границами. С 1879 Горчаков в связи с серьезной болезнью фактически отошел от дел, а в 1882 окончательно вышел в отставку. За время своей службы он был удостоен всех высших российских орденов и множества иностранных наград. Оставил о себе память как о выдающемся дипломате, действовавшем в сложных ситуациях после поражения России в Крымской войне и, благодаря своей мудрости, расчетливости и жизненному опыту, сумевшем вывести государство из тяжелейшего внешнеполитического кризиса. Похоронен в Сергиевой пустыне близ Петербурга.

Комментариев к записи Горчаков Александр Михайлович 4 (15) июня 1798 года – 27 февраля (10 марта) 1883 года нет

Густав II Адольф 17 декабря 1594 года – 6 ноября 1632 года

Густав II Адольф 17 декабря 1594 года – 6 ноября 1632 года
Густав II Адольф 17 декабря 1594 года – 6 ноября 1632 года

Густав II Адольф
17 декабря 1594 года – 6 ноября 1632 года

Густав II Адольф — король Швеции из династии Ваза (1611-1632), выдающийся полководец; участник Тридцатилетней войны 1618-1648 годов на стороне антигабсбургской коалиции. Сын короля Карла IХ Вазы и Кристины, урожденной герцогини Гольштейн. Начало правления Густав Адольф получил всестороннее образование, владел латинским, французским, немецким, голландским и итальянским языками. Он рано начал участвовать в политической жизни, с 10 лет присутствовал на приемах иностранных послов и заседаниях риксрода (государственного совета). В возрасте 17 лет на риксдаге в Нючепинге Густав Адольф был избран королем. При этом он пошел на уступки аристократии и подписал «гарантийный» документ, которым ограничивались права монарха: только с согласия сословий король мог издавать законы, занятие высших должностей было закреплено за дворянами. В делах управления страной король опирался на Акселя Оксеншерну, которого назначил канцлером, и Юхана Шютте. На момент восшествия Густава II Адольфа на престол Швеция находилась в состоянии войны с Данией. Кальмарская война сложилась неудачно для шведов. Войска датского короля Кристиана IХ захватили несколько крепостей на юге Швеции. Ход войны не удалось переломить и новому шведскому королю. В 1613 году Густав II Адольф был вынужден подписать невыгодный для Швеции мир с Данией. По условиям мира шведы потеряли важную крепость Эльфсборг и отказывались от притязаний на земли в Северной Норвегии и на юге Скандинавского полуострова. Одновременно Швеция была втянута во внутренние дела России, которая переживала Смутное время. Шведские войска оккупировали северо-западные области России, и противодействовали полякам, стремясь не допустить создания огромного польско-литовско-русского государства. В противовес притязаниям польского королевича Владислава Вазы, на русский престол была выдвинута кандидатура Густава II Адольфа. В любом случае шведский король намерен был стать новгородским князем и закрепить за Швецией новгородские и псковские земли. Эти планы сорвало русское земское ополчение, которое изгнало интервентов из России. Новым русским царем был избран Михаил Федорович Романов. Урегулирование отношений с Россией затянулось на несколько лет и завершилось заключением выгодного для Швеции Столбовского мира 1617 года. По условиям мира Швеция закрепила за собой все побережье Финского залива. Внутренняя политика Череда непрерывных войн требовала от Швеции консолидации сил страны. Для достижения этой цели Густав II Адольф шел на крупные уступки аристократии, начал в широких масштабах раздачу казенных земель дворянам. В ответ король получил прочную поддержку своим начинаниям внутри страны и за ее пределами. Густав II Адольф провел ряд успешных реформ: ввел принцип коллегиальности в управлении, реорганизовал канцелярию, казну, судебную систему, местное управление, регламентировал работу риксдага. Для обеспечения нужд армии король покровительствовал развитию шведской промышленности, особенно горно-металлургической. Для подъема экономики Густав II Адольф приглашал в Швецию специалистов из Нидерландов (самый известный из которых — Луи де Геер). В годы своего правления король основал не менее 14 новых городов, покровительствовал Упсальскому университету, наделил его земельными владениями. В гимназиях, по рекомендации приглашенного в Швецию Яна Амоса Коменского, было введено изучение физики, астрономии, политики, курс «чтения и толкования шведских законов».Однако исключительное расширение прав дворянства, а в 1612 году им были дарованы новые привилегии (подтвержденные в 1617 году), в целом привели к засилью дворян в государственном управлении и, в дальнейшем, к феодальной реакции. В личной жизни Густав II Адольф был несчастлив. В юности он намеревался жениться на аристократке Эббе Браге, но этому воспротивилась его мать. Выбор королевской невесты был определен политическими мотивами. В 1620 году Густав II Адольф женился на бранденбуржской принцессе Марии Элеоноре Гогенцоллерн. Но его брак был неудачным. Первая дочь королевской четы умерла, после рождения второй дочери Кристины Августы (будущей королевы Швеции), детей у супругов больше не было.
Военный реформатор. Годы своего правления Густав II Адольф провел в почти непрерывных войнах. Поражение в войне в Кальмарской войне с подвигло его на масштабную военную реформу, призванную вывести шведскую армию на качественно более высокий уровень. Небольшое население Швеции не могло обеспечить рекрутами многочисленную армию. Для содержания большой наемной армии королю не хватало финансовых ресурсов. Тем не менее Густав II Адольф сделал ставку на регулярную армию, понимая что в 17 веке созываемые на время войны ополчения не способны обеспечить обороноспособность страны. Король разделил страну на 6 округов, которые обязаны были при каждом наборе поставить рекрутов для 18 пехотных полков и 6 конных. Подворная рекрутская повинность дополнялась добровольной вербовкой. Сочетание рекрутской повинности и вербовки позволило Густаву Адольфу выжать из Швеции максимум возможных людских ресурсов для своей армии. Относительную малочисленность войска король стремился компенсировать качеством вооружения. Нововведения были направлены на создание облегченных видов оружия, что повышало маневренность войск. Был уменьшен калибр и вес мушкета, что позволило отказаться от сошек при выстреле; введены бумажные патроны и патронташи; появились легкие четырехфунтовые пушки, перевозившиеся двумя лошадьми. Вместо воинских групп численностью 2-3 тысячи человек Густав II Адольф сформировал четырехротные полки (по 1200-1300 солдат). В пехотном полку треть солдат составляли пикинеры, а две трети — мушкетеры. Это соотношение позднее стало образцом для европейских армий. Густав II Адольф создал класс полковой артиллерии, придав каждому полку по две пушки. Значительно была усилена шведская кавалерия, составившая 40% армии. Кавалерийские полки были разделены на эскадроны по 125 всадников. Особое внимание шведский король уделял обучению войск. Для поддержания дисциплины и слаженности он ввел в армии суровые телесные наказания и муштру. Именно в шведской армии 17 века появился печально известный шпицрутен. Но путь к победам на полях сражений Густав II Адольф предпочитал прокладывать не трупами своих солдат, а превосходством в огневых средствах и маневренности над противником. Шведский король стал автором передовой в то время линейной тактики, которая позволила ему одновременно применять в бою максимальное количество огневых средств и, как правило, залповый огонь. Не упускал из виду Густав II Адольф такие важные для будущей победы аспекты, как заблаговременная подготовка театра военных действий, организация передовых баз, централизованное обеспечение войск со складов. Для его полководческого искусства характерны смелые марши на значительные расстояния, умелый стратегический маневр, сосредоточение максимума сил к месту боя, взаимодействие в бою между различными родами войск. Борьба с католиками В состоянии войны с Речью Посполитой Швеция находилась с 1600 года. Причиной противостояния были династические споры. Король Речи Посполитой Сигизмунд III Ваза (двоюродный брат Густава II Адольфа) в течение семи лет был и шведским королем. В 1599 году он лишился шведской короны, но не оставлял надежд вернуть упущенное. Конфликт усугублялся тем обстоятельством, что Речь Посполитая была оплотом католицизма, тогда как в Швеции утвердился протестантизм. В 1617 году после безрезультатных переговоров между противниками военные действия возобновились и превратилась в составную часть Тридцатилетней войны, охватившей значительную часть Европы. К этому времени Густав II Адольф успел заключить Столбовский мир с Россией и смог мобилизовать все силы на борьбе с поляками. Театром военных действий стала Прибалтика и здесь шведский король убедительно продемонстрировал преимущество своей вышколенной регулярной армии перед многочисленным, но недисциплинированным шляхетским ополчением. В 1620-х годах шведы заняли значительные территории в Прибалтике. Между тем, в Германии протестанты терпели одно поражение за другим. Альбрехт Валленштейн, главнокомандующий войсками габсбургского католического блока, сумел дойти до Балтийского моря. Франция и Англия, не желая чрезмерного усиления австрийских Габсбургов, решили привлечь Густава II Адольфа к германским делам. С этой целью они выступили посредниками в заключении мира между Швецией и Речью Посполитой. В 1629 было заключено победное для Густава II Адольфа Альтмаркское перемирие. По его условиям Сигизмунд III Ваза отказывался от претензий на шведский престол, Швеция закрепила за собой завоеванную Ливонию. Обеспечив нейтралитет Речи Посполитой, заручившись союзом с Францией и поддержкой России, в 1630 году Густав II Адольф высадил свою армию в Штеттине. Он быстро овладел Передней Померанией, чем создал базу для дальнейших действий. В 1631 году шведская армия совершила глубокий рейд вглубь Германии и 17 сентября 1631 года в битве при саксонском селении Брейтенфельд Густав II Адольф одержал победу над католической армией под командованием Иоганна Тилли. Это сражение оказало большое влияние на ход Тридцатилетней войны и принесла шведскому королю исключительную популярность среди немецких протестантов. Весной 1632 года Густав II Адольф двинулся в Баварию, вновь разбил Тилли на реке Лех, овладел Аугсбургом и Мюнхеном. Шведский король намеревался создать союз немецких протестантских княжеств и стать его главой. Во главе католических войск в Германии вновь был поставлен Валленштейн. Его действия вынудили отступить шведов на север. 6 ноября 1632 года в решающем сражении при Лютцене Густав II Адольф разгромил армию Валленштейна, но и сам шведский король погиб в этой битве. Густав II Адольф был выдающимся правителем Швеции. Он превратил свою небольшую страну в великую державу, которая смогла активно вершить дела в европейской политике. Блестящий полководец, Густав II Адольф сделал огромный вклад в развитие военного дела. Его армия стала образцом для подражания в течение многих десятков лет в большинстве европейских стран.

Комментариев к записи Густав II Адольф 17 декабря 1594 года – 6 ноября 1632 года нет

Гарибальди Джузеппе 4 июля 1807 года — 2 июня 1882 года

Гарибальди Джузеппе 4 июля 1807 года — 2 июня 1882 года
Гарибальди Джузеппе 4 июля 1807 года — 2 июня 1882 года

Гарибальди Джузеппе
4 июля 1807 года — 2 июня 1882 года

За время осады Рима Гарибальди стал «героем двух миров». Несмотря на то, что многие критиковали его за развязывание гражданской войны, абсолютно все, и друзья, и враги, признавали его уникальные военные способности и призвание быть истинным лидером.
Джузеппе Гарибальди, итальянский патриот и партизан, родился 4 июля 1807 года в семье моряка и торговца рыбой. Будущий революционер в начале своей жизни тоже ходил в море и был, как отмечали его современники, неплохим моряком. Уже в 1832 году он стал капитаном торгового судна. В 1833 году, будучи капитаном военного корабля королевства Сардинии, Гарибальди познакомился с Джузеппе Маззини, итальянским патриотом и легендарным революционером. Под влиянием Маззини Гарибальди увлекся идеями национально-освободительной борьбы и книгами социалиста-утописта Сен-Симона. Уже в 1834 году Гарибальди принял участие в мятеже в Пьемонте, который должен был перерасти в революцию. Но замысел мятежников провалился. Гарибальди успел переправиться во Францию, хотя Генуэзский суд заочно приговорил его к смертной казни.
С 1836 по 1848 году Гарибальди жил в эмиграции, в Южной Америке. В это время на континенте происходили постоянные революции, в которых Джузеппе по мере своих возможностей принимал участие. В частности, он служил добровольцем на военном корабле республики Рио Гранде во время её освободительной войны против Бразилии. Во время этой войны Гарибальди познакомился с Анной Марией Рибейро да Сильва (Анита), которая стала его боевой спутницей до конца жизни.
В 1840 году Гарибальди ушел со службы в Рио Гранде и поехал с Анитой и сыном в Монтовидео, где перепробовал много профессий от торгового агента до учителя, однако так и не смог адаптироваться к мирной жизни. И уже в 1842 году он ввязался в новую освободительную войну, теперь на стороне Уругвая, против диктатора Аргентины Хуана Мигеля де Росаса. На следующий год Гарибальди был назначен командиром только что образованного итальянского легиона в Монтовидео. Из солдат этого легиона был создан первый отряд «алых воротников», будущей армии Гарибальди. После победы при Сан-Антонио в 1846 году слава Гарибальди дошла до Италии, где ему был присужден меч славы. Во время обороны Монтовидео в 1847 году он познакомился с Алексндром Дюма-отцом, который в будущем прославил патриота в своих романах.
В апреле 1848 года Гарибальди и ещё 60 бойцов легиона возвратились в Италию, чтобы начать войну за независимость и объединение Италии. Их движение называлось Воскресение (Risorgimento). Сначала Гарибальди решил бороться против Папы Римского, но его не поддержала армия, поэтому они начали войну против короля Сардинии Карла Альберта, который дал мятежникам достойный отпор. Гарибальди был вынужден отступить в Милан в надежде на помощь. Туда уже прибыл Мазинни и вел революционные войны. Карл Альберт, потерпевший поражение от австрийцев при Кустозе, был согласен на перемирие с партизанами. Но для Гарибальди эта война была делом чести, поэтому сражения продолжались до конца августа, когда обессиленный революционер был вынужден спасаться в Швейцарии.
Некоторое время Гарибальди жил в Ницце с Анитой (они обвенчались в 1842 году) и их тремя детьми. Но мысли об Италии не покидали его. Он был абсолютно уверен (к сожалению, его уверенность разделяли только Маззини и горстка соратников), что рано или поздно Италия, раздираемая междоусобицей и внешними захватчиками, обязательно станет единым государством.
В конце 1848 года Гарибальди направился в Рим, из которого бежал Папа Римский. Там он был избран главой Римской Ассамблеи и предложил объявить Рим независимой республикой. Но уже в апреле 1849 года к Риму подошла французская армия для восстановления власти Папы. Гарибальди нанес им сокрушительное поражение, как и неаполитанцам летом того же года.
Именно Гарибальди командовал обороной Рима во время его осады французами. Не имея никаких шансов на победу, он вывел несколько тысяч войск повстанцев из города, провел их через всю центральную Италию, пока они не достигли нейтральной республики Сан-Марино. Но там армию Гарибальди окружили австрийцы, поэтому он решил расформировать её. Во время перехода через Италию умерла Анита.
За время осады Рима Гарибальди стал «героем двух миров». Несмотря на то, что многие критиковали его за развязывание гражданской войны, абсолютно все, и друзья, и враги, признавали его уникальные военные способности и призвание быть истинным лидером.
Король Пьемонта очень боялся возвращения Гарибальди на родину, к матери и детям. Поэтому Джузеппе был вынужден снова уехать из страны, сначала в Танжер, затем в Перу, где он занялся знакомым ремеслом — морской торговлей. Лишь в 1854 году ему было позволено вернуться в Сардинию. Дело в том, что премьер-министр надеялся этим шагом присмирить революционера. В 1855 году Гарибальди приобрел остров Капрера, который стал его домом. В 1856 году Гарибальди загорелся идеей освободить из политического заключения короля Неаполя, принадлежавшего к династии Бурбонов, но затея ни к чему не привела.
В 1858 году премьер Пьемонта предложил Гарибальди участвовать в очередной освободительной войне королевства против австрийцев. Задачей Джузеппе был набор солдат из разных провинций Италии в добровольческую армию. Гарибальди был даже дарован чин генерал-майора армии Пьемонта. В апреле 1859 года война началась, и Гарибальди сумел прорваться до границ Тироля. Эта кампания завершилась переходом Ломбардии к Пьемонту.
В сентябре 1859 года, когда в Южной Италии установился мир, Гарибальди решил направиться в Центральную Италию, так как Флоренция объявила свою независимость. Там он встретился с королем Сардинии Виктором Иммануилом II. Тот предложил Гарибальди свою поддержку при нападении на Папские территории с условием обязательной победы, так как в противном случае король казнит его. Но в последний момент все переиграли, так как Виктор Иммануил со всей очевидностью понял бесперспективность этой затеи. В 1860 году король отдал Франции Ниццу, которая принадлежала Пьемонту с 1814 года. Именно тогда Гарибальди единственный раз в жизни появился в Парламенте страны, чтобы выразить свой протест и негодование в связи с таким грубым нарушением национальных интересов и суверенитета государства.
В январе 1860 года Гарибальди решил жениться на дочери маркиза Раймонди Джозеппине, но бросил её за несколько часов до свадьбы, когда узнал, что его невеста была уже пять месяцев беременна от одного из офицеров его армии.
В мае 1960 года Гарибальди преступил к своему самому масштабному плану — захвату Сицилии и Неаполя. У него не было никакой поддержки со стороны правительства. Kороль и премьер-министр Пьемонта не посмели препятствовать Гарибальди, так как он был слишком популярен в народе. Они были готовы поддержать патриота, но только в случае его очевидной победы. 6 мая 1860 года около тысячи солдат армии Гарибальди вышли из порта Генуи и уже 11 мая они были на Сицилии. Тогда же Гарибальди от имени короля Пьемонта объявил себя диктатором острова. Население Сицилии дружественно встретило Гарибальди, а некоторые даже были уверены, что он — посланник Бога, который освободит их. Уже в конце мая он был в Палермо. Эта победа была веским аргументом для премьера Пьемонта. Он согласился выделить войска для поддержки Гарибальди. 7 сентября 1860 года он захватил Неаполь и объявил себя диктатором двух Сицилий. Через некоторое время состоялась битва на реке Волтурно — самая грандиозная битва в истории походов Гарибальди, так как в ней только в его стороны участвовало около 30 000 солдат. После победы в этом сражении Гарибальди провел плебисцит на захваченных территориях, по результатам которого передал управление Южной Италией королю Пьемонта Виктору Иммануилу II. 7 ноября 1860 года король триумфально въехал в Неаполь, и Гарибальди первым приветствовал его как короля объединенной Италии.
Военачальник отказался от всех заслуженных наград и попросил короля лишь об одном — оставить его во главе Неаполя до полной стабилизации обстановки. Но ему отказали, так как в глазах консервативной верхушки он оставался опасным и непредсказуемым партизаном и богохульником. Помимо этого Гарибальди не оставлял идеи повторного захвата Рима, что не соответствовало планам короля. Но самой главной причиной отказа был тот факт, что фигура Гарибальди была настолько значима и популярна в народе, что с ним не мог конкурировать даже король.
В 1862 году началась последняя военная кампания полководца Гарибальди. Король Имаануил предложил ему собрать новую повстанческую армию, на этот раз для борьбы с автрийцами на Балканах. Король обещал предоставить ему оружие и всю необходимую амуницию. Но Гарибальди нарушил договоренности и вместо того, чтобы идти на Балканы, пошел в направлении Рима, для освобождения Папских территорий. Король Италии не желал обострения отношений с Францией, которая господствовала в Риме, поэтому против Гарибальди были высланы целые гарнизоны. В битве при Аспромонте Гарибальди был тяжело ранен и захвачен в плен. Его отпустили на свободу, но из-за ранения он остался хромым.
Связь короля Италии с Гарибальди скрывать уже было бессмысленно, поэтому во время войны с Австрией в 1866 году он открыто выступал на стороне Виктора Иммануила. Гарибальди абсолютно самостоятельно командовал войсками в Тироле и, в конце концов, захватил Венецию.
Джузеппе Гарибальди продолжал воевать практически всю свою жизнь. Но в последнее десятилетие ему пришлось отойти от дел, так как он страдал ревматизмом. Под конец жизни он объявил себя пацифистом (!) и социалистом, хотя и не признавал Маркса и Бакунина. 2 июня 1882 года Джузеппе Гарибальди умер в своем доме на острове Капрера.

Комментариев к записи Гарибальди Джузеппе 4 июля 1807 года — 2 июня 1882 года нет