Энциклопедия
Здесь Вы сможете найти самое интересное описание и некоторые цены на продукцию

Александра Анисимова биография 20/03/2017

Нет фото

Биография Александра Петровна Анисимова

Окончила женскую гимназию в Симбирске, работала в Ульяновске репортером газеты «Пролетарский путь». С 1935 года существование А.П. Анисимовой неразрывно связана с Пензенской областью. Она работала в районных газетах Каменки и Башмаково, невпроворот лет прожила в селе Поим, где и стала составлять лучшие образцы местного фольклора. Там сложились, «подобно тому как сами напелись» песни, которые вошли в репертуар Государственного хора имени Пятницкого и Северного русского народного хора.

Первый мелкий сборник стихов Александры Анисимовой «Песни про войну» вышел в Пензе в 1943 году. Второй сборник – «Песни и сказки» был издан уже в Москве сквозь два года затем войны. Имя поэтессы становится известным за пределами области, песни на ее вирши звучат по Всесоюзному радио.

Особое местоположение в творчестве А.П. Анисимовой занимают мудрые и поэтичные сказки. Лучшие из них – «Птица-радость», «Про деда Водяного», «Три Аннушки» — переведены на германский язык, а «Заколдованная липа» — на румынский и сербо-хорватский языки. Вобрав в себя замечательные традиции русского фольклора, эти сказки были в то же время по-настоящему современны. Талант А.П. Анисимовой ценили С.Я. Маршак и И.Г. Эренбург.

Александра Петровна всю существование сама собирала народные сказки, песни, пословицы и поговорки и сумела увлечь этим делом десятки своих добровольных помощников. Так родились «Песни и сказки Поимского района», «Песни и сказки Пензенской области», «Народное красное слово», вошедшие бесценным вкладом в сокровищницу устного творчества народов нашей страны.

В последние годы жизни Александра Петровна закончила автобиографическую повесть «Голубое перо», подготовила к переизданию роман в стихах «Фрося». Немало сил отдала она и поэтическому переложению «Слова о полку Игореве» и «Задонщины». Эти переводы, по мнению ученых, шибко близки к оригиналу великих произведений.

Комментариев к записи Александра Анисимова биография нет

Дарья Асламова биография 19/03/2017

Биография Дарья Асламова

Она известна до этакий степени, что сам бывший спикер в разгар горячих дискуссий одного из съездов вынужден был направить на нее свой профессорский взгляд. Тогда она преподнесла Хасбулатову и компании здоровый сюрприз в виде публикации «Записок дрянной девчонки», где открыто рассказала о мужском темпераменте экспредседателя Верховного Совета, а кроме того мужских достоинствах многих других известных и уважаемых в СНГ людей, с которыми она занималась любовью.

Эта девица сделала себе имя на войне и сексе. Первый армейский репортаж Дарьи Асламовой наделал невпроворот шума в стране, где «железный занавес» тогда только рухнул, и посему сексом пахнуть ещё не могло… «Вообще-то до карабахского скандала я выезжала в «горячие точки» пару раз. Но тогда мне казалось, что все это развлекуха в храбрую девочку-журналистку. Я ощущала себя, ну, что ли актрисой в кино, где все одинаково наступит хэппи-энд или, по крайней мере, ничего плохого не случится», — говорит Даша. Весь страх войны для нее был связан только с бытовыми неудобствами: «Ни воды, ни мыла. В маскхалате тяжко было прогуливаться в туалет — меня завсегда кто-нибудь из мужчин сопровождал, развязывал веревочки и стягивал эту робу».

Но в остальном ей казалось, что на войне не так уж нехорошо. Потому что в этом месте она не без затей газетчик, она леди. Существо для тех, кто воюет, особенное, до крайней степени экзотическое…

От ощущения игры ничего не осталось в Карабахе, когда боевики предложили Дарье отбор — или ее корпус, или бытие ее товарищей. «Ты же помнишь тот самый декабрьский дебош двухлетней давности? Мне казалось, я наделала страсть сколько шума». Наделала шума — не то словечко. Стоит только вспомянуть ее выступление по ЦТ: Даша поведала миру, что пожертвовала своим телом для спасения своей жизни и жизни своего товарища… «Мы ехали из одного армянского села по ночной зимней дороге в Степанакерт: я, мой коллега-журналист и два армянина, которые нас сопровождали. Хорошо помню — музыку слушали, курили. Вдружбан с правой стороны и слева раздались автоматные очереди, машину окружили какие-то люди. В тот самый миг я ещё не успела испугаться». Их вывели на морозец, заломили руки, мужчин связали и повалили на снег, а эту черноглазую фифу били по щекам.

Один из боевиков с туманным полупьяным взглядом нагнулся к ее лицу и прошипел: «Сука! Я тебя в текущее время убью, поняла?». Теперь Даша сообразила, что это уже не развлекуха. Она не сопротивлялась. Просто сказала, что трогать их — Дашу и ее друзей — никто не имеет права: «мы журналисты». Тогда ее одарили очередной порцией «ласк»: «Молчи, блядь! Молчи, или в текущий момент тебя прикончим».

«Они не знали, что с нами работать. Иначе не повезли бы с собой… Меня и журналиста, тот, что был со мной, затолкали в багажник легковой машины. Я тряслась от страха и думала о маме. Как это так: бегала такая милая девчонка, а тут пришли какие-то ублюдки, и все? Девочки больше не будет? Почему-то вспоминалось только лик человеческий мамы».

Их привезли к заброшенной кошаре. Дашу оставили на морозе, приятеля пихнули в скрипучую ворота. Спустя 30 мин оттуда по снегу поволокли двух армян — за стонущими телами тянулась кровавая стежка… Она пыталась достичь победы время. О чем-то говорила, что-то спрашивала, более того заигрывала. Но боевики вели себя как глухие. «Я только следом поняла, что у них с глазами что-то не то. Как затем хорошей дозы наркотика». К ней подошел мини тучный человек. Протянул свою жирную лапу к девичьему лицу, ещё мимолетность — и клешня, проворно расстегнув кофточку, резво опустилась в трусы: «Ну, сучья дочка, если сегодня пушку найду, чем оправдываться будешь? На такую цацу желающих немало найдется…»

Потом ей устроили допрос: что, где, зачем? Даша, конечно, твердила, что чувак, тот, что с ней, — ее коллега, а те два армянина — мелкие сошки:

ради чего их трогать, они все одинаково ничего не знают — шофер и работник секьюрити… Один из тех армян, Виген, был на самом деле начальником партизанского отряда. Недавно погиб…

«Допрос был ужасный: автомат в глотка засовывали, угрожали. Но я стала плести какую-то чепуху. Я знаю, всю дорогу под дулом нужно гутарить что-нибудь. Когда в тебе видят не легко ломоть мяса, а живого человека — порешить уже сложнее. Меня спросили: «Жить хочешь? Бери автомат и стреляй в своих… ха-ха-ха… дружков». Я начала орать что-то о гуманизме, но тут же подумала, сколь неуместны эти высокие слова в моей ситуации…» Даше сунули сигареты и спичечки. Она пыталась прикурить, но руки дрожали, и пламень все время гас. Самый младой из боевиков посадил ее на колени и предложил элементарный отбор. Она сказала: «Хорошо, я отдамся тебе, если все мои друзья останутся в живых». И заставила поклясться его хлебом и матерью.

…Крутится кассета диктофона. Мы сидим в валютном баре. Даша, в шикарном красном платье «стрейч», в огромной шляпе а ля Палома Пикассо, тянет из трубочки «Мартини». Она безупречно не похожа на партизанку Зою: кокетничает, делает глазки официанту бара и кое-как кидает «зеленые» чаевые… И без всякого перехода продолжает:

«Я стояла «раком», оперевшись на подоконник, и нетрудно смотрела в оконце — звезды, темное время суток… разве я умру? А эта грязная скотина пыхтела, терлась телогрейкой о мою спину и никак не могла довершить. Мне не было гадко, я более того спросила его, зачем он меня не целует? Он смутился и ответил, что у них это не принято. Мне казалось, что так не бывает — махаловка, зимушка, звезды и эта смутившаяся свинья».

Она не чувствовала ничего более того тогда, когда на «русскую блядь» пришли кинуть взор другие и затребовали свою долю. Было студено — вот и все ощущения.

«Потом нас всех собрали в одной комнате, положили на койка и сказали: «Мы сегодня вас убьем, а трупы положим на армянскую территорию, и все будут считывать, что вас убили армяне». Но неожиданно я услышала треск автоматных очередей, увидела в окне вспышки трассирующих пуль, а через некоторое время на улице кто-то закричал — сдавайтесь, вы окружены!..»

Дашу спасли гаснущие деревянные одноразовые зажигалки. Когда в армянском селе — откель они ехали — узнали, что машину захватили боевики, ребят сию минуту же стали разыскивать. Прочесывать произвольный километр гор. Пока кто-то не увидел вспыхнувший огонь деревянные одноразовые зажигалки…

— Что ты почувствовала, когда поняла, что спасена и останешься существовать?

— Моя первая думка? «Это сенсация!».

Что это? Цинизм? Полное пренебрежение к собственной жизни или атрофия чувств, вызванная стрессом? Для нормального человека такая точка зрения — за пределами понимания. Сама Даша объясняет это как «естественную реакцию военного журналиста». Первое, что она сделала, когда добралась до телефона, — набрала номер «Комсомолки» (где до недавних пор она работала). В редакции, как она говорит, ее любили и опекали. Она нередко моталась на войны и делала классные репортажи. Коллеги, многие из которых не понимают ее «завернутости на сексе», без всякой иронии говорят, что Даша — славный репортер, отличительными чертами которого являются легкость стиля, читаемость и свежая фактура. Сейчас Асламова — независимый художник: она катается по «горячим точкам» всего мира и пишет «путевые заметки» для своей будущей книги. «Я вечно стараюсь вырастать. Сразу следом журфака МГУ пришла в «Комсомолку», писала светскую хронику. Потом поехала на войну. Никто не мог поверить: Даша и махаловка — нонсенс! (Смеется). Потом тот самый дебош с Карабахом. Потом — «Записки дрянной девчонки».

— А что было, когда ты позже Карабаха прилетела в Москву?

— Я ещё в аэропорту поняла, что возвратилась из небытия и… во что бы то ни стало вернусь вспять. Я ужасная трусиха, но битва для меня как наркотик. Это граница между живым и неживым сродни неужели только сексуальному чувству. Особенно меня впечатлила Югославия. Это потрясающе:

девочки в лосинах и мини-юбочках перебегают от дома к дому, потому что что в каждый миг может раздобреть выстрел снайпера, и все… Женщины ходят в этаких синеньких изящных бронежилетах весом по 20 кг. Фаталистки. С одной стороны города — сербы, с прочий — мусульмане. А эти особы порхают, устраивают какие-то конкурсы красоты…

Она вспоминает поездку в Вуковар — городок, уничтоженный на 80 процентов. «Среди развалин по импровизированному подиуму вышагивали разодетые девочки в шляпках, протестуя таким образом супротив смерти и утверждая бытие. Меня это поразило… Я надела одно из вечерних платьев, болтавшихся на вешалке, и также пошла на сцену. Смотрите, говорю, как передвигаться необходимо. Югославы аплодировали. То платье я привезла в Москву. Никто уверовать не может, что оно — из города, тот, что по сути дела больше не существует».

— А полно ты пьешь на войне?

— Много. Самые удивительные пьянки на войне и бывают. Как в концевой раз пьешь. Сразу как-то все чувства обостряются.

Есть подозрение, что «чувства», о которых она говорит, относятся к разряду любовных утех. Но Даша ничего не рассказывает. Говорит, что да, было и тут «как в завершающий раз». «Но я дама замужняя. Лучше ныне не ворошить прошлое».

Война — сугубо мужское дело. Как вообще в условиях тотального убийства может наличествовать леди, чье предназначение — быть матерью? Дашу, похоже, эти глобальные проблемы серьезно не занимают. Ее интересует другое. Мир мужчин для нее — самый-самый наилучший мир. Здесь она находит и сочувствие и разумение. «Война — абсолютный сюр. Здесь неотесаный мужчина при тебе слова худого не скажет. Потому что леди на войне — не особь другого пола, а воплощение матери, сестры, подруги… Со мной делятся личными проблемами, посвящают в свои тайны. Я более того могу выуживать секретную информацию, что не в состоянии свершить ни единственный журналист-мужчина», — кокетливо довершает она…

Что разрешено оспорить этой девушке, если она популярна до этакий степени, что немцы платят по тысяче долларов в день, чтобы заснять ее хрупкую фигурку посреди ослепительных сполохов трассирующих пуль в какой-нибудь «горячей точке»?

Даша великолепно понимает, что она не нетрудно армейский газетчик. Она — леди.

Комментариев к записи Дарья Асламова биография нет

Грибоедов Александр Сергеевич 4 (15) января 1795 года — 30 января (12 февраля) 1829 года 16/03/2017

Грибоедов Александр Сергеевич 4 (15) января 1795 года - 30 января (12 февраля) 1829 года
Грибоедов Александр Сергеевич 4 (15) января 1795 года - 30 января (12 февраля) 1829 года

Грибоедов Александр Сергеевич
4 (15) января 1795 года — 30 января (12 февраля) 1829 года

Ваш век «бранил я беспощадно,
Предоставляю вам во власть:
Откиньте часть,
Хоть нашим временам в придачу;
Уж так и быть, я не поплачу.

А.С. Грибоедов родился 4 (15) января 1795 года. Родители Грибоедова были богатыми помещиками, владели двумя тысячами душ крепостных. Получив превосходное домашнее образование, в 1806 году, одиннадцати лет от роду, он поступил в московский Университетский благородный пансион, а по окончании — в университет. К 1812 году он прошел три факультета — словесный, юридический и математический, кроме того, владел французским, немецким, английским, итальянским языками, самостоятельно изучал латинский и греческий, а впоследствии изучил персидский, арабский, турецкий. Превосходно играл Грибоедов на фортепьяно, сам сочинял оригинальные музыкальные композиции. Известный бретер Якубович, на дуэли простреливший поэту руку, в сердцах крикнул ему: «Хоть на фортепьянах стучать не будешь!»

Продолжить образование Грибоедову помешала война: он добровольцем записался на военную службу — корнетом в Московский гусарский полк. Впрочем, всю кампанию провел в резерве, в Казанской губернии. Только в декабре 1812 года Грибоедова перевели в Иркутский гусарский полк под команду полковника П.А. Кологривова. Жил он настоящей гусарской жизнью — много кутил, озорничал. В Брест-Литовске въехал верхом на лошади на второй этаж, на бал, куда его не пригласили; в другой раз забрался в польский костел во время богослужения и стал играть на органе. Играл он так, что всех восхитил, но в самый благостный момент внезапно перешел на «Камаринскую».
В 1816 году Грибоедов вышел в отставку и определился на статскую службу в Коллегию иностранных дел в Петербурге. Слава отъявленного волокиты не мешала Грибоедову заниматься литературой. В 1817 году, в соавторстве с П.А. Катениным, он написал пьесу «Студент». Правда, на сцене пьеса не появилась, как и последовавшие за нею — «Своя семья, или Замужняя невеста», «Притворная неверность», «Кто брат, кто сестра, или Обман за обманом». Честолюбивый и энергичный, Грибоедов успевал всюду. Многим в те годы он казался (по свидетельству Д.И. Завалишина) человеком, принесшим из военной жизни репутацию именно отчаянного повесы. Дурачества его становились темой множества анекдотов, а за веселую охоту за чужими женами его не раз с горечью и настойчивостью упрекал Каховский. Одна из таких интриг привела к нашумевшей двойной дуэли Шереметева с графом Завадовским и Якубовича с Грибоедовым. На дуэли Шереметев был убит. Якубовича, признанного зачинщиком, перевели на Кавказ, Завадовского выслали за границу, только Грибоедов не понес никакого наказания, что дало повод к неким слухам, выставлявшим его не в лучшем свете. На историю эту, остро пережитую Грибоедовым, наложилось впечатление от жестокого подавления войсками крестьянского бунта в поместье матери. Летом 1818 года, нуждаясь в средствах, Грибоедов определился секретарем Персидской миссии при главнокомандующем Отдельным Кавказским корпусом генерале А.П. Ермолове. Ехать в Персию ему, правда, не хотелось. «Представь себе, — писал он С.Н. Бегичеву, своему близкому другу, — что меня непременно хотят послать — куда бы ты думал? — В Персию, и чтоб жил там. Как я не отнекиваюсь, ничто не помогает; однако я третьего дня по приглашению нашего Министра был у него и объявил, что не решусь иначе (и то не наверно), как если мне дадут два чина тотчас при назначении меня в Тегеран. Он поморщился, а я представлял ему с всевозможным французским красноречием, что жестоко бы было мне цветущие лета свои провести между дикообразными азиатцами, в добровольной ссылке, на долгое время отлучиться от друзей, от родных, отказаться от литературных успехов, которых я здесь вправе ожидать, от всякого общения с просвещенными людьми, с приятными женщинами, которым я сам могу быть приятен (не смейся: я молод, музыкант, влюбчив и охотно говорю вздор, чего же им еще надобно?), словом, — невозможно мне собою пожертвовать без хотя несколько соразмерного возмездия. — «Вы в уединении усовершенствуете ваши дарования». — «Нисколько, В.С., музыканту и поэту нужны слушатели, читатели; их нет в Персии».
Грибоедову предоставили выбор: отправиться в русскую миссию в Союз Американских соединенных штатов или же на Кавказ и в Персию. Подумав, он выбрал последнее. Но столицу покинул с тяжелым сердцем, рассеявшись лишь в Тифлисе, где часто посещал дом П.Н. Ахвердовой, воспитывавшей юную княжну Нину Чавчавадзе, впоследствии ставшую его женой; там же Грибоедов подружился с грузинскими поэтами — А. Чавчавадзе (будущим тестем), И. Бараташвили, Г. Орбелиани.
В феврале 1819 года русская дипломатическая миссия прибыла в Тавриз — резиденцию наследника шахского престола Аббаса-Мирзы, затем была принята шахом в Тегеране. «Пребывание в Персии и уединенная жизнь в Тавризе сделали Грибоедову большую пользу, — писал позже Бегичев. — Сильная воля его укрепилась, всегдашнее любознание его не имело уже преград и рассеяния. Он много читал по всем предметам наук и много учился». По Гюлистанскому трактату, русская миссия имела право требовать у персов возвращения русских солдат — раненых и дезертиров. «Встретясь с двумя или тремя сарбазами (русскими солдатами, поступившими в персидское регулярное войско) на улице, — писал Бегичев, — он (Грибоедов) начал говорить им, что они поступили подло, изменив присяге и отечеству и проч., вероятно, очень убедительно, потому что солдаты были тронуты этим и спросили его: ручается ли он, что они не будут наказаны, если возвратятся в Грузию? Грибоедов ответил, что ручаться за это не может, но постарается об этом; впрочем, если они и потерпят за преступление, то лучше один раз потерпеть, но очистить свою совесть». В результате осенью 1819 года Грибоедов привел в Тифлис целый отряд из семидесяти сарбазов, за что был представлен генералом Ермоловым к награде.
В Тифлисе Грибоедов начал работу над комедией «Горе от ума». Известно, что с ее созданием связан некий вещий сон. В этом сне поэт увидел своего близкого друга, который спросил, написал ли он для него что-нибудь? Поскольку Грибоедов ответил, что вообще уже давно отклонился от всяких писаний, друг покачал головой: «Дайте мне обещание, что напишите». — «Что же вам угодно?» — «Сами знаете». — «Когда же должно быть готово?» — «Через год непременно». — «Обязываюсь», — ответил Грибоедов. В марта 1823 года, находясь в отпуске в тульском имении своего друга, Грибоедов действительно завершил комедию. «Последние акты «Горя от ума», — вспоминал Бегичев, — написаны в моем саду, в беседке. Вставал он в это время почти с солнцем, являлся к нам к обеду и редко оставался с нами долго после обеда, но почти всегда скоро уходил и приходил к чаю, проводил с нами вечер и читал написанные им сцены. Мы всегда с нетерпением ждали этого времени. Не имею довольно слов объяснить, до чего приятны были для меня частые (а особенно по вечерам) беседы наши вдвоем. Сколько сведений он имел по всем предметам! Как увлекателен и одушевлен он был, когда открывал мне, так сказать, на распашку свои мечты и тайны будущих своих творений, или когда разбирал творения гениальных поэтов! Много он рассказывал мне о дворе персидском и обычаях персиян, их религиозных сценических представлениях на площадях и проч., а также об Алексее Петровиче Ермолове и об экспедициях, в которых он с ним бывал. И как он был любезен и остер, когда бывал в веселом расположении».
«Он был скромен и снисходителен в кругу друзей, — подтверждал П.А. Каратыгин, — но сильно вспыльчив, заносчив и раздражителен, когда встречал людей не по душе. Тут он готов был придираться к ним из пустяков, и горе тому, кто попадался к нему на зубок… Когда Грибоедов привез в Петербург свою комедию, Николай Иванович Хмельницкий просил его прочесть ее у него на дому. Грибоедов согласился. По этому случаю Хмельницкий сделал обед, на который, кроме Грибоедова, пригласил нескольких литераторов и артистов. В числе последних были: Сосницкий, мой брат и я. Хмельницкий жил тогда барином, в собственном доме на Фонтанке у Симеоновского моста. В назначенный час собралось у него небольшое общество. Обед был роскошен, весел и шумен. После обеда все вышли в гостиную, подали кофе, и закурили сигары. Грибоедов положил рукопись своей комедии на стол; гости в нетерпеливом ожидании начали придвигать стулья; каждый старался поместиться поближе, чтобы не проронить ни одного слова. В числе гостей тут был некто Василий Михайлович Федоров, сочинитель драмы «Лиза, или Торжество благодарности» и других давно уже забытых пьес. Он был человек очень добрый, простой, но имел претензии на остроумие. Физиономия его не понравилась Грибоедову или, может быть, старый шутник пересолил за обедом, рассказывая неостроумные анекдоты, только хозяину и его гостям пришлось быть свидетелями довольно неприятной сцены. Покуда Грибоедов закуривал свою сигару, Федоров, подойдя к столу, взял комедию (которая была переписана довольно разгонисто), покачал ее на руке и с простодушной улыбкой сказал: «Ого! Какая полновесная! Это стоит моей Лизы». Грибоедов посмотрел на него из-под очков и отвечал сквозь зубы: «Я пошлостей не пишу». Такой неожиданный ответ, разумеется, огорошил Федорова, и он, стараясь показать, что принимает этот резкий ответ за шутку, улыбнулся и тут же поторопился прибавить: «Никто в этом не сомневается, Александр Сергеевич; я не только не хотел обидеть вас сравнением со мной, но, право, готов первый смеяться над своими произведениями». — «Да, над собой-то вы можете смеяться, сколько вам угодно, а я над собой — никому не позволю». — «Помилуйте, я говорил не о достоинствах наших пьес, а только о числе листов». — «Достоинств моей комедии вы еще не можете знать, а достоинства ваших пьес всем давно известны». — «Право, вы напрасно это говорите, я повторяю, что вовсе не думал вас обидеть». — «О, я уверен, что вы сказали не подумавши, а обидеть меня вы никогда не сможете». Хозяин от этих шпилек был как на иголках, и, желая шуткой как-нибудь замять размолвку, которая принимала не шуточный характер, взял за плечи Федорова и, смеясь, сказал ему: «Мы за наказание посадим вас в задний ряд кресел». Грибоедов между тем, ходя по гостиной с сигарой, отвечал Хмельницкому: «Вы можете его посадить, куда вам угодно, только я при нем своей комедии читать не буду». Федоров покраснел до ушей и походил в эту минуту на школьника, который силится схватить ежа — и где его не тронет, везде уколется…»
При жизни Грибоедова комедия «Горе от ума» не была ни напечатана полностью, ни поставлена на сцене. «Первое начертание этой сценической поэмы, — с горечью писал Грибоедов, — как оно родилось во мне, было гораздо великолепнее и высшего значения, чем теперь в суетном наряде, в который я принужден был облечь его. Ребяческое удовольствие слышать стихи мои в театре, желание им успеха заставили меня портить мое создание сколько можно было». Но даже отрывки, появившиеся в альманахе Булгарина «Русская Талия на 1825 год», сделали Грибоедова знаменитым. Пьеса ходила по столице в бесчисленных списках, состоялись даже два нелегальных издания, выполненные, скорее всего, в каких-то полковых типографиях. Военные и штатские писари зарабатывали немалые деньги, копируя списки комедии. Все же первым отдельным изданием она вышла лишь в немецком переводе в 1831 году в Ревеле. Наконец, в 1833 году Николай I разрешил напечатать комедию в России — «чтобы лишить ее привлекательности запретного плода».
Ничего равного этой комедии Грибоедов больше не написал.
Может быть, не менее высокие достоинства отличали пьесы «1812 год», или «Грузинская ночь», или «Радомист и Зенобия», но они дошли до нас только в отрывках. «Сохранился план драмы «1812 год», — замечал В. Вересаев, — которую собирался написать Грибоедов. Героем драмы должен был быть крепостной человек М. Вот окончание плана. Москва уже во власти французов. «Село под Москвой. Является М. Всеобщее ополчение без дворян. Трусость служителей правительства. Зимние сцены преследования неприятеля и ужасных смертей. Подвиги М. Эпилог. Вильна. Отличия, искательства; вся поэзия великих подвигов исчезает. М. в пренебрежении у начальников. Отпускается восвояси с отеческими наставлениями к покорности и послушанию. Село или развалины Москвы. Прежние мерзости. М. возвращается под палку господина. Отчаяние, самоубийство». Так подойти в то время к «славной эпопее двенадцатого года» мог только писатель, настроенный очень революционно».
В январе 1825 года Грибоедов писал Катенину: «Искусство в том только и состоит, чтоб подделываться под дарование, а в ком более вытверженного, приобретенного потом и сидением искусства угождать теоретикам, т. е. делать глупости, в ком, говорю я, более способности удовлетворять школьным требованиям, условиям, привычкам, бабушкиным преданиям, нежели собственной творческой силы, — тот, если художник, разбей свою палитру, и кисть, резец или перо свое брось за окошко; знаю, что всякое ремесло имеет свои хитрости, но чем их менее, тем спорее дело, и не лучше ли вовсе без хитростей? Nugae difficiles. (Замысловатые пустяки). Я как живу, так и пишу свободно и свободно».
В мае 1825 года Грибоедов прибыл в Киев. Многие, тогда встречавшиеся с ним, отмечали мрачное настроение поэта. Он сам писал Бегичеву: «Скажи мне что-нибудь в отраду, я с некоторых пор мрачен до крайности. — Пора умереть! Не знаю, отчего это так долго тянется. Тоска неизвестная! Воля твоя, если это долго меня промучит, я никак не намерен вооружиться терпением, пускай оно остается добродетелью тяглого скота. Представь себе, что со мною повторилась та ипохондрия, которая выгнала меня из Грузии, но теперь в такой усиленной степени, как еще никогда не бывало… Ты, мой бесценный Степан, любишь меня тоже, как только брат может любить брата, но ты меня старее, опытнее и умнее; сделай одолжение, подай совет, чем мне себя избавить от сумасшествия или пистолета, а я чувствую, что то или другое у меня впереди…»
Общение с князем Трубецким, с другими членами тайного южного общества не привело Грибоедова к декабристам. Известны его слова: убийственная болтовня! Они были сказаны как раз в адрес тех самых «мудрецов, намечающих в пять минут все переустроить». Кроме того, рассеянный образ жизни поэта был слишком хорошо известен его друзьям. «Люди не часы, — писал он. — Кто всегда похож на себя и где найдется книга без противуречий?» Тем не менее в январе 1826 года Грибоедов был арестован в крепости Грозной, а уже 11 февраля находился на гауптвахте Главного штаба в Петербурге, где четыре месяца провел в заключении. Ходили слухи, что поэт был вовремя предупрежден об аресте генералом А.П. Ермоловым и успел уничтожить какие-то важные бумаги. Сам Грибоедов в Следственной комиссии и в личном письме царю полностью отрекся от участия в делах тайного общества, хотя не скрывал, что «брал участие в смелых суждениях насчет правительства». Несомненно, сыграло свою роль и заступничество генерала И.Ф. Паскевича, члена Следственной комиссии. Впрочем, отношение к арестованным, по крайней мере, к той их части, что содержались не в подвалах Петропавловской крепости, а на гауптвахте Главного Штаба, нельзя было назвать чрезмерно строгим. «Невозможно описать впечатления той неожиданности, которою я был поражен, — вспоминал позже полковник И.П. Липранди. — Открывается дверь, в передней два молодые солдата учебного карабинерного полка, без боевой амуниции; из прихожей стеклянная дверь, через нее я вижу несколько человек около стола за самоваром; все это во втором ночи пополуночи меня поражало. «Вот, господа, еще вам товарищ!» — сказал Жуковский; все глаза обратились на меня. Здесь сидели за чайным столом: бригадный генерал 18-й дивизии, Кольм; известный Грибоедов; адъютант Ермолова Воейков (оба привезенные с Кавказа), отставной подпоручик Генерального Штаба А.А. Тучков (старший брат бывшего в Москве генерал-губернатора) и предводитель дворянства Екатеринославской губернии Алексеев, человек около шестидесяти лет и, как оказалось, привезенный по ошибке вместо своего сына, гусара. Поздний чай произошел от того, что Воейков и Грибоедов были на допросе в комиссии, находящейся в крепости. Через час мы все были как старые знакомые. Предмет разговора понимается: вопросам, расспросам и взаимно сообщавшимся сведениям не было конца. Содержались мы за свой счет, обед брали из ресторации; позволено было выходить вечером с унтер-офицером для прогулки. Немногие, однако же, желали пользоваться сим; книг, набранных Грибоедовым от Булгарина, было много…»
Довольно скоро Грибоедов был освобожден — с полным «очистительным аттестатом». «Коллежский асессор Грибоедов не принадлежал к обществу (декабристов) и о существовании оного не знал, — сказано было в объяснительной записке, поданной императору. — Показание о нем сделано князем Евгением Оболенским 1-м со слов Рылеева; Рылеев же ответил, что имел намерение принять Грибоедова, но не видя его наклонность ко вступлению в общество, оставил свое намерение. Все прочие его членом не почитают».
Получив прогонные деньги, поэт сразу уезжает на Кавказ.
В июле 1826 года началась русско-персидская война, Грибоедов участвовал в военном походе на крепость Эривань. После падения крепости шах готов был на территориальные уступки, хотя боялся контрибуции. В результате сложных дипломатических переговоров в феврале 1828 года Персидская миссия заключила чрезвычайно важный для России Туркманчайский мир, по которому Персия навсегда уступала России Нахичеванское и Эриванское ханства и обязывалась уплатить 30 миллионов рублей контрибуции. Заслуги Грибоедова в заключении Туркманчайского мира были весьма заметны; именно его отправили в Петербург с Трактатом о мире. «Осмеливаюсь рекомендовать его, — писал императору генерал Паскевич, — как человека, который был для меня по политическим делам весьма полезен. Ему обязан я мыслью не приступать к заключению трактата прежде получения вперед части денег, и последствия доказали, что без сего долго бы мы не достигли в деле сем желаемого успеха».
15 марта 1828 года император принял Грибоедова. За успешные действия генерал Паскевич был пожалован званием графа Эриванского и миллионом рублей награды, а молодой дипломат — чином действительного статского советника, орденом Святой Анны 2-й степени с алмазами, медалью за персидскую войну и четырьмя тысячами червонцев. Все, казалось бы, складывалось для Грибоедова в высшей степени благоприятно, но некая тайная грусть мешала ему. «Случилось обедать с ним у Н.И. Греча, — вспоминал Полевой. — Входя в комнату, я увидел Грибоедова за фортепьяно; он аккомпанировал известному Този (у которого тогда еще был голос) и какому-то другому итальянцу. Дуэт кончился, и Грибоедов был окружен многими из своих знакомых, которые вошли во время игры, и не хотели прерывать музыки приветствиями к нему. Некоторые поздравляли его с успехами по службе и почестями, о чем ярко напоминали бриллианты, украшавшие грудь поэта. Другие желали знать, как он провел время в Персии. «Я там состарился, — отвечал Грибоедов, — не только загорел, почернел, почти лишился волос на голове, но и в душе не чувствую прежней молодости!» В словах его точно виден был какой-то грустный отзыв…» О том же писал и Бегичев, к которому перед возвращением на Кавказ заезжал Грибоедов. «Во время пребывания его у меня он был чрезвычайно мрачен, я ему заметил это, и он, взявши меня за руку, с глубокой горестью сказал: «Прощай, брат Степан, вряд ли мы с тобой более увидимся». — «К чему эти мысли и эта ипохондрия? — возразил я. — Ты бывал и в сражениях, но Бог тебя миловал». — «Я знаю персиян, — отвечал он. — Аллаяр-хан мой личный враг, он меня уходит! Не подарит он мне заключенного с персиянами мира».
Летом 1828 года, прибыв в Тифлис, Грибоедов женился на Нине Чавчавадзе.
«Никогда до этого, — писал один из первых биографов поэта Н.К. Пиксанов, — он не переживал глубокого и сильного чувства. Он даже выработал себе несколько пренебрежительный взгляд на женщин. «Я враг крикливого пола», — писал он однажды Бегичеву. «Чему от них можно научиться? — говаривал он. — Они не могут быть ни просвещенны без педантизма, ни чувствительны без жеманства. Рассудительность их сходит в недостойную расчетливость и самая чистота нравов — в нетерпимость и ханжество. Они чувствуют живо, но не глубоко. Судят остроумно, только без основания, и, быстро схватывая подробности, едва ли могут постичь, обнять целое. Есть исключения, зато они редки; и какой дорогой ценой, какою потерею времени должно покупать приближение к этим феноменам! Словом, женщины сносны и занимательны только для влюбленных».
Благодаря своей невесте Грибоедов убедился, что во многом ошибался в отношении женщин. Правда, из-за пароксизма лихорадки, охватившей его во время бракосочетания, он уронил на пол обручальное кольцо, что смутило многих, но впервые поэт чувствовал рядом с собой по-настоящему любимого человека. Вместе с женой в начале октября прибыл он в Тавриз. Данное ему поручение было очень трудным: взыскать с персов полностью контрибуцию за прошлую войну. Он несколько раз писал в Петербург, что персидская казна пуста, а страна разорена и не следует доводить персов до крайности непомерными денежными требованиями, однако ответ из Петербурга был всегда один: взыскивать! С этой целью, оставив в Тавризе беременную жену, Грибоедов отправился в Тегеран.
О событиях, разыгравшихся в столице Персии, рассказал позже единственный уцелевший в той кровавой резне человек — первый секретарь русской миссии И.С. Мальцов. С его слов известно, что «при дворе шаха, в качестве одного из самых доверенных чиновников, ведавших делами гарема, служил армянин Ходжа Мирза-Якуб Маркарьян». Это был выдающийся человек по уму, образованию и характеру, и жил он в Персии давно, уже около двадцати лет, даже принял магометанство, хотя втайне оставался христианином и мечтал вернуться на родину. Воспользовавшись пребыванием русской миссии в Тегеране, Мирза-Якуб поздно вечером явился к Грибоедову и попросил отправить его в Эривань. Грибоедов ответил, что министр русского императора оказывает свое покровительство всегда гласно, на основании подписанного трактата, и что обращаться к нему, как к официальному посланнику, надо явно, днем, а не ночью. Мирза-Якуб ушел, но на другой день вновь явился с той же просьбой. Напрасно Грибоедов уговаривал его остаться в Тегеране, где он все еще пользуется властью и почетом, тогда как в Эривани сразу потеряет всякий вес и значение, — Мирза-Якуб стоял на своем, и Грибоедов вынужден был оставить его в доме миссии. «Он (Грибоедов) послал человека взять оставшееся в доме Мирзы-Якуба имущество, — писал позже Мальцов, — но когда вещи были уже навьючены, пришли ферраши Манучер-хана, которые увели вьюки Мирзы-Якуба к своему господину. Шах разгневался; весь двор возопил, как будто случилось величайшее народное бедствие. В день двадцать раз приходили посланцы от шаха с самыми нелепыми представлениями; они говорили, что ходжа (евнух) то же, что жена шахская, и что следовательно посланник отнял жену у шаха из его эндеруна. Грибоедов отвечал, что Мирза-Якуб, на основании трактата, теперь русский подданный, и что посланник русский не имеет права выдать его, ни отказать ему в своем покровительстве. Персияне, увидев, что они ничего не возьмут убедительною своею логикой, прибегли к другому средству; они возвели огромные денежные требования на Мирзу-Якуба и сказали, что он обворовал казну шаха и потому отпущен быть не может. Для приведения в ясность всего дела, Грибоедов отправил его вместе с переводчиком Шах-Назаровым к Манучер-хану. Комната была наполнена ходжами, которые ругали Мирзу-Якуба и плевали ему в лицо. «Точно, я виноват, — говорил Мирза-Якуб Манучер-хану. — Виноват, что первый отхожу от шаха, но ты сам скоро за мной последуешь». Таким образом, в этот раз, кроме ругательства, ничего не последовало.
На другой день посланник был у шаха и согласился на предложение его высочества разобрать дело Мирзы-Якуба с муэтемедом и Мирза-Абдул-Хаса-ханом; но сие совещание отлагалось со дня на день, до тех пор, пока смерть посланника и Мирзы-Якуба сделали оное невозможным. Между тем дошло до сведения муджтехида (высшее духовное лицо) Мирзы-Месхида, что Мирза-Якуб ругает мусульманскую веру. «Как? — говорил муджтехид. — Этот человек 20 лет был в нашей вере, читал наши книги и теперь поедет в Россию, надругается над нашею верою; он изменник, неверный и повинен смерти!» Также о женщинах (бежавших из гарема в русскую миссию) доложили ему, что их насильно удерживают в нашем доме и принуждают будто бы отступиться от мусульманской веры. Мирза-Месих отправил ахундов к Шахзадэ-Зилли-султану (губернатору Тегерана); они сказали ему: «Не мы писали мирный договор с Россией, и не потерпим, чтобы русские разрушали нашу веру; доложите шаху, чтобы нам непременно возвратили пленных». Зилли-султан просил их повременить, обещал обо всем донести шаху. Ахунды пошли домой и дорогой говорили народу: «Запирайте завтра базар и собирайтесь в мечетях; там услышите наше слово!»
Наступило роковое 30 число января. Базар был заперт, с самого утра народ собирался в мечети. «Идите в дом русского посланника, отбирайте пленных, убейте Мирзу-Якуба и Рустема!» — грузина, находившегося в услужении у посланника. Тысячи народа с обнаженными кинжалами вторгнулись в наш дом и кидали каменья. Я видел, как в это время пробежал через двор коллежский асессор князь Соломон Меликов, посланный к Грибоедову дядею его Манучер-ханом; народ кидал в него каменьями и вслед за ним помчался на второй и третий двор, где находились пленные и посланник. Все крыши были уставлены свирепствующей чернью, которая лютыми криками изъявляла радость и торжество свое. Караульные сарбазы не имели при себе зарядов, бросились за ружьями своими, которые были складены на чердаке и уже растащены народом. С час казаки наши отстреливались, тут повсеместно началось кровопролитие. Посланник, полагая сперва, что народ желает только отобрать пленных, велел трем казакам, стоявшим у него на часах, выстрелить холостыми зарядами, и тогда только приказал заряжать пистолеты пулями, когда увидел, что на дворе начали резать людей наших. Около 15 человек из чиновников и прислуги собрались в комнате посланника и мужественно защищались у дверей. Пытавшиеся вторгнуться силою были изрублены шашками, но в это самое время запылал потолок комнаты, служившей последним убежищем русским; все находившиеся там были убиты низверженными сверху каменьями, ружейными выстрелами и кинжальными ударами ворвавшейся в комнату черни. Начался грабеж; я видел, как персияне выносили на двор добычу и с криком и дракою делили оную между собою. Деньги, бумаги, журналы миссии, — все было разграблено». Труп Грибоедова выволокли наружу и долго с издевательствами таскали по улицам Тегерана. Обезображенное тело было узнано только по сведенному когда-то от пули Якубовича мизинцу левой руки.
Останки Грибоедова перевозили в русские пределы крайне медленно.
Только 2 мая гроб прибыл в Нахичевань. А 11 июня, неподалеку от крепости Гергеры, произошла знаменательная встреча, описанная Пушкиным: «Я переехал через реку. Два вола, впряженные в арбу, подымались по крутой дороге. Несколько грузин сопровождали арбу. «Откуда вы?» — спросил я. — «Из Тегерана». — «Что вы везете?» — «Грибоеда».
Нина Чавчавадзе похоронила мужа в Тифлисе — в монастыре святого Давида. Впоследствии она поставила над могилой скульптурный памятник, начертав на нем: «Ум и дела твои бессмертны в памяти русских, но для чего пережила тебя любовь моя». Официальная миссия, возглавляемая внуком персидского шаха Хосров-Мирзой, принесла не только официальные извинения России за смерть ее посланника, но и преподнесла Николаю I один из самых знаменитых драгоценных камней мира — алмаз «Шах». В некотором смысле то была цена крови поэта.

Комментариев к записи Грибоедов Александр Сергеевич 4 (15) января 1795 года — 30 января (12 февраля) 1829 года нет

Булгаков Михаил Афанасьевич 3 мая 1891 года — 10 марта 1940 года 08/03/2017

Булгаков Михаил Афанасьевич 3 мая 1891 года - 10 марта 1940 года
Булгаков Михаил Афанасьевич 3 мая 1891 года - 10 марта 1940 года

Булгаков Михаил Афанасьевич
3 мая 1891 года — 10 марта 1940 года

МИХАИЛ БУЛГАКОВ Роман «Мастер и Маргарита», которым зачитываются до сих пор во многих уголках мира, был посвящен последней любви Михаила Булгакова — Елене Сергеевне Булгаковой, урожденной Нюренберг. Любовь, буквально вспыхнувшая между ними, заставила их разрушить семьи, пренебречь условностями, страдать, расставаться и, наконец, навсегда соединить свои судьбы. Елена Сергеевна Нюренберг родилась в 1893 году в Риге в семье школьного учителя. После окончания гимназии вместе с родителями девушка переехала в Москву, а спустя три года, в 1918 году, вышла замуж за Юрия Неелова, сына знаменитого артиста Мамонта Дальского. Брак распался через два года. В том же году Елена ушла к генерал-лейтенанту Евгению Шиловскому, а в конце 1920 года они поженились. Шиловский оказался на редкость порядочным и терпеливым мужем. Спустя год Елена родила сына. Однако прекрасные отношения, обеспеченный быт и трепетная любовь супругов не приносили молодой жене счастья. Через три года после свадьбы она писала своей сестре о Шиловском: «Он удивительный человек, таких нет… мне хорошо, спокойно, уютно. Но Женя занят почти целый день… я остаюсь одна со своими мыслями, выдумками, фантазиями, не истраченными силами… Я чувствую, что такая тихая, семейная жизнь не совсем по мне… .мне хочется жизни, я не знаю, куда мне бежать… во мне просыпается мое прежнее «я» с любовью к жизни, к шуму, к людям, к встречам». Но проходили годы, а в жизни супругов ничего не менялось. Евгений работал, а Елена, оставаясь одна, все чаще терзалась сомнениями. Ей шел уже тридцать шестой год. Солнечный день 28 февраля 1929 года перевернул ее судьбу. Именно тогда она познакомилась с Михаилом Булгаковым, за плечами которого уже была целая жизнь. Родившись в Киеве и окончив медицинский факультет, Михаил Булгаков работал врачом, а в 1921 году в возрасте тридцати лет переехал в Москву, где занялся литературной деятельностью. Он был человеком интеллигентным, мужественным и целеустремленным. Таким его увидела и Елена Сергеевна Шиловская, супруга генерала Шиловского. Булгаков был уже женат. Его вторая жена, Белозерская Любовь Евгеньевна, с которой он стал жить с 1924 года; не только заботилась о супруге, но и помогала ему в работе. Однако, как вспоминал намного позже писатель, «любил я лишь единственную женщину, Елену Нюренберг». Их встреча состоялась на квартире художников Моисеенко, и спустя сорок лет Елена вспоминала: «…Когда я встретила Булгакова случайно в одном доме, я поняла, что это моя судьба, несмотря на все, несмотря на безумно трудную трагедию разрыва… мы встретились и были рядом. Это была быстрая, необычайно быстрая, во всяком случае, с моей стороны, любовь на всю жизнь». Потом были долгие дни сомнений. Елена не могла уйти от мужа и двоих любимых сыновей. Она страдала, мучилась и, в конце концов, решила не встречаться с писателем. Разлука продолжалась долгих двадцать месяцев. За это время она ни разу не вышла на улицу одна, не брала писем, которые передавал ей через знакомых Булгаков, не желала разговаривать с ним по телефону. «Очевидно, все-таки это была судьба, — вспоминала намного позднее Елена Нюренберг, — потому что когда я первый раз вышла на улицу, то встретила его, и первой фразой, которую он сказал, было: «Я не могу без тебя жить». И я ответила: «И я тоже». И мы решили соединиться, несмотря ни на что». В феврале 1931 года о любовном романе супруги узнал Шиловский. Между оскорбленным мужем и влюбленным писателем состоялось бурное объяснение. Угрожая пистолетом, генерал требовал от Булгакова оставить его жену, а Елене заявил, что в случае развода сыновей ей не отдаст. Она была вынуждена вернуться к мужу и забыть возлюбленного. Однако спустя полтора года, она снова встретила Булгакова. В тот же день они решили окончательно связать свои судьбы и пожениться. Тогда Елена объясняла родителям: «Полтора года разлуки мне доказали ясно, что только с ним жизнь моя получит смысл». Спустя несколько дней Булгаков писал Шиловскому: «Дорогой Евгений Александрович, я виделся с Еленой Сергеевной по ее вызову, и мы объяснились с нею. Мы любим друг друга так же, как любили раньше. И мы хотим пожениться». На этот раз Евгений Шиловский препятствовать влюбленным не стал. Через месяц он подписал бумаги о расторжении брака с супругой и пожелал остаться с ней добрыми друзьями. Благородный и интеллигентный, он и после развода желал оправдать «любимую Люсю» и писал своим родителям: «Мне хочется, чтобы Вы правильно поняли то, что произошло. Я ни в чем не обвиняю Елену Сергеевну и считаю, что она поступила правильно и честно. Наш брак, столь счастливый в прошлом, пришел к своему естественному концу. Мы исчерпали друг друга… Раз у Люси родилось серьезное и глубокое чувство к другому человеку, она поступила правильно, что не пожертвовала им… Я бесконечно благодарен ей за то огромное счастье и радость жизни, которые она мне дала в свое время…» 3 октября брак Елены с Евгением был расторгнут. В тот же день состоялся развод и Булгакова с Белозерской. А 4 октября 1932 года был зарегистрирован союз влюбленных — Мастера и Маргариты. «Я пошла на все это, потому что без Булгакова для меня не было ни смысла жизни, ни оправдания ее», — пыталась объяснить свои чувства Елена. Старший ее сын оставался с отцом, а младший, Сергей, вместе с матерью уходил в новую семью. Шиловский долгое время помогал жене и младшему сыну, но с Михаилом Булгаковым предпочел больше никогда не встречаться. В начале сентября 1936 года писатель закончил свой самый известный роман «Мастер и Маргарита». Прообразом главной героини стала любимая Елена, с которой Булгакову было суждено прожить восемь лет. Елена Сергеевна Нюренберг, ставшая Булгаковой, не желала для себя большего счастья. Она полностью посвятила себя новому супругу и выполнила обещание, данное ею еще в начале 1930-х годов. Тогда писатель попросил ее: «Дай мне слово, что умирать я буду у тебя на руках». В конце 1939 года здоровье писателя ухудшалось. Мучившие долгие годы сильнейшие головные боли дали о себе знать: он практически потерял зрение и еле различал солнечный свет. В начале зимы Булгаков отправился в санаторий «Барвиха», но и там ему не стало лучше.10 марта 1940 года Михаил Афанасьевич умер. Для Елены Сергеевны начались трудные времена. Она продавала вещи, занималась переводами и перепечаткой рукописных текстов на машинке, чтобы как-то заработать себе на жизнь. Лишь в послевоенные годы, издавая рукописи писателя, его любимая муза смогла получить неплохие гонорары. Она пережила супруга на долгих тридцать лет. Скончалась Булгакова в возрасте семидесяти шести лет 18 июля 1970 года. Ее похоронили на Новодевичьем кладбище, рядом с любимым Мастером.

Комментариев к записи Булгаков Михаил Афанасьевич 3 мая 1891 года — 10 марта 1940 года нет

Барни Натали 31 октября 1876 года — 12 февраля 1972 года

Барни Натали 31 октября 1876 года - 12 февраля 1972 года
Барни Натали 31 октября 1876 года - 12 февраля 1972 года

Барни Натали
31 октября 1876 года — 12 февраля 1972 года

Натали Барни, писательница и поэтесса, была одной из известейших лесбиянок своего времени и широко прославилась своими интрижками и любовными связями с самыми красивыми и знаменитыми женщинами, а также своим салоном, который на протяжении 60 лет посещали представители международной культурной и интеллектуальной элиты. Натали часто называли «Амазонкой» после того, как ее обессмертила под этим именем Реми де Гурмон в своих «Письмах к Амазонке».
Натали родилась и провела детство в городе Цинциннати. У нее с раннего детства проявилась любовь ко всему французскому. Французским языком, например, она в совершенстве овладела почти одновременно с родным английским. Она родилась в семье с баснословным состоянием. Ее дедушки и по отцовской, и по материнской линии были крупными промышленными магнатами. Уже в детстве родители часто вывозили Натали за границу, а когда ей исполнилось 11 лет, ее поместили в школу-интернат во Франции. Именно там девочка осознала, что она лесбиянка. Вернувшись в Америку, Натали провела несколько лет в Вашингтоне, вращаясь там, в великосветских кругах, пока родители не разрешили ей отправиться на постоянное место жительства в Париж. В 32-летнем возрасте она купила там дом на улице Жакоб, и именно в этом доме позже она организовала свой блестящий литературный салон. Он был известен своими необыкновенно вкусными бутербродами и шоколадными тортами, а также тем, что его регулярно посещали Анатоль Франс, Андре Жид, Гертруда Штайн и Эзра Паунд. Однажды появилась Мата Хари верхом на украшенной драгоценностями белой лошади и совершенно нагая.
Большая часть литературных произведений Натали Барни благосклонно принимались и публикой, и критиками. И все же Натали была во многом очень похожа на своего друга Оскара Уайлда, который сказал однажды: «В свою жизнь я вложил свой гений; в свои же произведения я вложил лишь свой талант». Влияние литературного таланта Натали испытали на себе такие известные французские поэтессы как Луан де Пужи и Рене Вивьен. Натали всегда была волевой, собранной и независимой. Жизнь свою она рассматривала как бесконечную цепь любовных приключений. Она была чрезвычайно чувственной и уже в детстве довольно часто мастурбировала в ванне. Однажды она сказа¬ла: «Да, уже в 12 лет я точно знала, что мне нравится, и я твердо решила, что ничто и никогда уже не повлияет на мои вкусы и пристрастия». Ее трудно было назвать красавицей, но она останавливала на себе взгляды мужчин своей необычной и привлекательной внешностью. Одежда Натали почти всегда была ослепительно белой. Многие мужчины старательно пытались ухаживать за ней, но Натали оставалась «другом для мужчин, любовницей для женщин». Ей нравились по-настоящему женственные женщины, и однажды она заметила по этому поводу: «Зачем стараться хоть в чем-то походить на наших врагов?» Сексом она любила заниматься в любое время суток и в любых условиях и обстоятельствах: в лесу и на берегу реки, в театральной ложе и в автомобиле. В ней всегда жила нестерпимая жажда завоевать сердце любой понравившейся ей женщины. Иногда любовницы Натали, устав от ее многочисленных измен, пытались порвать с ней отношения. Успеха в этом добивались очень немногие. Одна из ее бывших любовниц, которая навсегда отказалась от сексуальных связей с женщинами и даже вышла замуж (за мужчину, естественно), случайно встретив Натали несколько лет спустя, позже сказала: «На несколько минут я просто забылась и совершила сладкий грех, полностью отдавшись ее ласкам…»
Более или менее продолжительные сексуальные отношения Натали поддерживала в своей жизни с более чем 40 партнершами, не считая бесчисленных коротких любовных связей со случайно встреченными женщинами. Первая сексуальная связь была у нее в 16 лет. Первой же любовной историей, которой она прославилась, была ее связь со знаменитой красавицей, поэтессой Лианой де Пужи. Натали было 22 года, когда она познакомилась с Лианой, начала за ней ухаживать и, наконец, завоевала ее душу и тело. Лиана была тогда самой знаменитой куртизанкой и в перерывах между своими любовными связями с принцами, графами и другими мужчинами из высшего свет она начала делить свою постель с Натали, предпочитая все больше времени отдавать именно ей. Несколько лет спустя, когда Лиана уже была замужем за принцем, она при встречах позволяла Натали ласкать себя только выше талии. Натали позже писала, что Лиана была в ее жизни самым большим чувственным наслаждением, а Лиана несколько ханжески назвала Натали своим «величайшим грехом». Однажды, когда Лиана отдавала свое время очередному избраннику из высшего света, Натали познакомилась с Рене Вивьен, блестящей поэтессой, и влюбилась в нее. Рене мучила навязчивая идея преждевременной смерти. Она тяжело переносила измены Натали и неоднократно пыталась с ней порвать. В подобных случаях Натали прибегала, например, к таким невинным шуткам: она одевалась во все белое, и ее доставляли к дверям дома Рене в белом гробу. Рене в конце концов привыкла к выходкам Натали, и научилась не обращать на них никакого внимания. Через несколько лет Рене умерла от того, что ее подруги назвали «добровольным увяданием». В последние дни жизни Рене весила около 30 килограммов. Натали после ее смерти укрепила свою репутацию роковой женщины.
После Рене Вивьен у Натали было много других любовниц. Иногда сразу несколько из них жили одновременно в ее доме на улице Жакоб. Величайшей ее проблемой было поддержание мира в своем гареме. Долли Уайлд, например, которая и умом, и внешностью напоминала своего дядю Оскара Уайлда, тяжело переживала измены Натали, и начинала тогда злоупотреблять алкогольными напитками и наркотиками, а однажды даже вскрыла себе вены на руках. Ее с трудом спасли. Долли, тем не менее, была изгнана из дома Натали, когда этого потребовала ревнивая Ромен Брукс, молодая американка, проживающая в Париже и изучающая там живопись. Когда говорила Ромен, Натали повиновалась.
С Ромен у Натали была самая продолжительная и самая серьезная связь. Они повстречались, когда обеим было уже под сорок, и прожили вместе, иногда расставаясь, затем сходясь опять, почти 50 лет. Но и в пожилом возрасте Натали не могла отказать себе в удовольствии и часто проводила время с женщинами. Когда ей было 82 года, она познакомилась с 58-летней женой отставного посла, которая никогда прежде не имела сексуальных отношений с женщинами, и соблазнила ее. Эти отношения Ромен покорно сносила 11 лет, а затем в 94-летнем возрасте она навсегда покинула ее. Ромен умерла через 2 года, а еще через два года умерла и Натали. Похороны Натали, как и все ее салоны, состоялись в пятницу.

Комментариев к записи Барни Натали 31 октября 1876 года — 12 февраля 1972 года нет

Байрон Джорж 22 января 1788 года – 19 апреля 1824 года

Байрон Джорж 22 января 1788 года – 19 апреля 1824 года
Байрон Джорж 22 января 1788 года – 19 апреля 1824 года

Байрон Джорж
22 января 1788 года – 19 апреля 1824 года

На молодого Байрона, ставшего лордом уже в 10-летнем возрасте, отрицательно повлияли два фактора: психически неуравновешенная мать и настолько изуродованная собственная нога, что он однажды даже попросил врача ампутировать ее. Он, тем не менее, стал великолепным пловцом на длинные дистанции и легко проплывал по 5 миль и больше. Плаванием Байрон занимался еще и потому, что таким способом он всю жизнь пытался бороться с лишним весом, от чего он страдал с юных лет. В 17 лет он поступил в Кембриджский университет. При росте в 172 сантиметра Байрон весил 102 килограмма. По этой причине всю свою жизнь Байрон сидел на очень жесткой диете, регулярно постился и употреблял всевозможные лекарства. Лишь изредка Байрон позволял себе употребление небольшого количества мяса или картофеля, когда он уже просто не мог устоять перед таким искушением. Результатом такой слабости моментально становилось расстройство желудка и прибавление некоего дополнительного количества килограммов собственного веса, обычно в области талии. Кроме того, Байрон надеялся, что его спартанский образ жизни также «… остудит его страсти, но этого не произошло. В 1809 году он отправился в двухлетнее путешествие по Европе с Джоном Хобхаузом, а вернувшись, опубликовал «Путешествие Чайлд Гарольда», в котором рассказал об этой поездке. Поэма моментально сделала его знаменитым. Вскоре было опубликовано еще несколько произведений Байрона, в том числе и такие, как «Корсар» и «Осада Коринфа», и его литературная слава стала поистине европейской. Байрон вынужден был покинуть Англию, когда там стало широко известно о его сексуальной жизни, и перебрался в Италию. Он продолжал создавать талантливые литературные произведения. Из-под пера Байрона вышли в это время «Манфред» (1818), «Беппо» (1818) и «Дон Жуан» (1818—1824). Его заинтересовала политическая ситуация на Балканах, и Байрон отправился в Грецию, чтобы сражаться там против турецкого владычества. Пробыл в Греции Байрон, однако, недолго. В 1824 году он умер от малярии в городе Миссолонги. Еще в 1801 году матери Байрона нагадали, что он умрет на тридцать седьмом году жизни.
Байрона познакомила с сексуальной стороной жизни Мей Грей, служившая нянькой в семье будущего лорда. Три года подряд эта молодая шотландка использовала любой шанс, чтобы забраться к мальчику в постель и «играть с его телом». Она возбуждала мальчика известными ей способами и позволяла ему наблюдать за тем, как она занимается сексом со своими многочисленными любовниками. Байрон, надлежащим образом подготовленный и желающий продолжать свое образование в этой области, с легкостью вошел в мир сексуальных забав во время своей четырехлетней учебы в Хэрроу.
Там он обычно предпочитал компанию блестящих юношей: графа Клэра, герцога Дорсета и других. Возможно, Байрон был бисексуален, но сама мысль о сексе с взрослыми мужчинами была ему отвратительна. Когда, например, Байрон приехал домой из Хэрроу на каникулы, к нему с весьма недвусмысленным предложением обратился 23-летний лорд Грей де Рутин. Это предложение заставило Байрона в ужасе бежать.
В течение трех лет Байрон совмещал не очень напряженную учебу с бурной сексуальной жизнью в Лондоне, что едва не погубило его. Лишь постоянное употребление настойки опия поддерживало его силы. У него в Лондоне было две постоянных любовницы и, кроме этого, через его квартиру прошло великое множество безвестных проституток. Байрон очень любил, когда одна из его любовниц наряжалась в мужскую одежду. Этот маскарад окончился, когда, к неожиданному ужасу служащих отеля, где эта любовница в то время проживала, «у юного джентльмена прямо в гостиничном номере случился выкидыш».
В 1809 году Байрон отправился в двухлетнюю поездку по Европе. Он побывал в Греции, Албании и в странах Малой Азии. После публикации «Чайлд Гарольда» в марте 1812 года Байрон познакомился с леди Кэролайн Лэм, 27-летней женой Уильяма Лэма, который позже стал лордом Мельбурном, премьер-министром Англии. После встречи с Байроном Кэролайн написала в своем дневнике: «Он сумасшедший и испорченный. Очень опасно быть с ним знакомой». Кэролайн понравилась Байрону при первой же встрече. Вскоре они уже были любовниками. Байрон любовно называл ее «Кэро», и оказалось, что они прекрасно подходят друг другу именно в качестве любовников. Их сексуальная связь продолжалась целых полгода, но затем Байрону надоела его постоянная партнерша. С помощью своей подруги леди Мельбурн, матери мужа Кэролайн, он сумел разорвать отношения с леди Лэм. Кэро была в ярости. Она сожгла портрет Байрона и поклялась ему отомстить. Прячась от гнева Кэро, Байрон уехал в Оксфорд, где стал любовником Джейн Элизабет Скотт, 40-летней жены графа Эдварда Харли. Их отношения продолжались до июня следующего года.
В июле 1813 года Байрон нарушил одно из самых суровых сексуальных табу, соблазнив свою единокровную замужнюю сестру Огусту Лей. Брат и сестра, отцом которых был капитан Байрон по кличке «Безумный Джек», воспитывались отдельно и не видели друг друга с детства. При встрече в каждом из них вспыхнула ярость. Через девять месяцев и две недели Огуста родила дочь, которую назвали Медерой. Счастливым отцом Медеры был Байрон. В середине века было принято считать, что кровосмесительные сексуальные связи порождали чудовищ. После рождения дочери Байрон написал леди Мельбурн: «Это отнюдь не обезьяна, а если она на нее чуть-чуть и похожа, то это, видимо, из-за меня».
Чтобы заглушить слухи, вызванные появлением на свет ребенка, Байрон срочно женился на Ана-белле Милбэнк, которая, зная о его образе жизни, решила, что сможет его перевоспитать. Их семейная жизнь продолжалась год и закончилась полным крахом. Байрон практически не имел сексуальных отношений с женой. По ночам его мучили кошмары. При малейшем прикосновении к нему Анабеллы ночью он тут же просыпался с криками: «Не прикасайся ко мне!» Байрон всю жизнь считал, что «никто не должен видеть, как женщина ест и пьет», поэтому Анабелла всегда завтракала, обедала и ужинала в одиночестве. В декабре, после рождения их дочери Огусты Ады, леди Байрон подала в суд на развод. Скандал, который разразился на суде, породил массу слухов о сексуальных извращениях Байрона: он имел сексуальные отношения со стареющей леди Мельбурн по ее просьбе… Он насиловал собственную жену на последнем месяце беременности… Он пытался изнасиловать 13-летнюю дочь леди Оксфорд… Слухи и сплетни активно помогла нагнетать мстительная Кэролайн Лэм. После бракоразводного процесса Байрон подвергся таким нападкам, что 25 апреля 1816 года был вынужден покинуть Англию навсегда. Перед отъездом у Байрона была еще одна сексуальная связь. Он получил несколько писем подряд от Клер Клермонт, 17-летней приемной дочери Уильяма Годвина, активного проповедника свободной любви. Клер была привлечена к Байрону шумным скандалом, разразившимся вокруг его имени. В письмах Клер настойчиво предлагала Байрону пользоваться ее телом в любое удобное для него время. Байрон в конце концов уступил Клер за неделю до своего отъезда из Англии. В январе следующего года у Клер родилась дочь, которую она назвала Аллегра.
После вынужденного отъезда из Англии Байрон перебрался в Венецию, где его сексуальные излишества проявились в полной мере. Байрон поселился в доме около площади Святого Марка, и его очередной любовницей тут же стала Марианна Се-гати, жена владельца дома. Почти сразу же он завел вторую любовницу, Маргариту Кони, жену булочника. Марианна была чрезвычайно ревнивой и могла бы убить соперницу. Это заставило Байрона быть очень осторожным, и он чрезвычайно внимательно относился к тому, чтобы время их встреч не совпадало. В 1818 году Байрон порвал отношения с Марианной и снял дворец Палаццо Мосениго. Дворец практически превратился в личный публичный дом Байрона. В нем размещался целый гарем любовниц и проституток. Некоторое время хозяйкой этого борделя была Маргарита, поскольку именно она была главной любовницей Байрона. Он, однако, быстро устал от нее и попросил ее вернуться домой, к мужу. Она ударила его ножом, легко ранив в руку. Затем она попыталась утопиться в канале. Когда же она окончательно убедилась в том, что Байрону она больше не нужна, Маргарита вернулась к своему мужу.
Позже Байрон подсчитал, что почти половина всех денег, потраченных им за год проживания в Венеции, ушла на удовлетворение его сексуальных страстей с более чем 200 женщинами. Он писал: «Эта цифра, возможно, неточна. Я их последнее время перестал считать». Оргии приносили и некоторые издержки: Байрону досаждала гонорея, «проклятие Венеры», как он ее называл.
В апреле 1818 года, растолстев и устав от бесконечных любовных приключений и сексуальных излишеств, Байрон познакомился с Терезой Гикко-ли, 19-летней замужней графиней. Они полюбили друг друга. Байрон резко изменился. Он писал другу в письме: «Вот уже почти полгода, как у меня не было ни одной женщины, кроме Терезы». В конце концов, Тереза сумела добиться развода. Байрон прожил с Терезой четыре года до июля 1823 года, когда он уехал в Грецию. Эти четыре года круто изменили характер Байрона. Он стал очень домовитым и полностью отказался от любовных похождений. Друзьям Байрон писал, что считает себя «примером человека, познавшего супружеское счастье».

Комментариев к записи Байрон Джорж 22 января 1788 года – 19 апреля 1824 года нет

Бунин Иван Алексеевич 22 (10) октября 1870 года – 8 ноября 1953 года

Бунин Иван Алексеевич 22 (10) октября 1870 года – 8 ноября 1953 года
Бунин Иван Алексеевич 22 (10) октября 1870 года – 8 ноября 1953 года

Бунин Иван Алексеевич
22 (10) октября 1870 года – 8 ноября 1953 года

Познал я, как ничтожно и не ново
Пустое человеческое слово,
Познал надежд и радостей обман,
Тщету любви и терпкую разлуку
С последними, немногими, кто мил.

И.А. Бунин родился 10 (22) октября 1870 года в Воронеже. «О роде Буниных я кое-что знаю, — писал позже поэт. — Род этот дал замечательную женщину начала прошлого века поэтессу А.П. Бунину и поэта В.А. Жуковского (незаконного сына А.И. Бунина); в некотором родстве мы с бр. Киреевскими, Гротами, Юшковыми, Воейковыми, Булгаковыми, Соймоновыми; о начале нашем в «Гербовнике дворянских родов» сказано, между прочим, следующее «Род Буниных происходит от Симеона Бунковского, мужа знатного, выехавшего в XV в. из Польши к Великому Князю Василию Васильевичу. Правнук его Александр Лаврентьев сын Бунин служил по Владимиру и убит под Казанью. Стольник Козьма Леонтьев Бунин жалован за службу и храбрость на поместья Грамотой. Равным образом и другие многие Бунины служили воеводами и в иных чинах и владели деревнями. Все это доказывается бумагами Воронежского Дворянского Депутатского собрания о внесении рода Буниных в родословную книгу в VI часть, в число древнего дворянства…»
Детство провел на хуторе Бутырки Елецкого уезда Орловской губернии. «Лет с семи началась для меня жизнь, тесно связанная в моих воспоминаниях с мужицкими избами, а потом и с ними и с моим воспитателем. Чуть не все свободное от учения время я, вплоть до поступления в гимназию, да и переезжая из гимназии на каникулы, провел в ближайших от Бутырок деревушках, у наших бывших крепостных и у однодворцев. Явились друзья, и порой я по целым дням стерег с ними в поле скотину… А воспитателем моим был престранный человек — сын предводителя дворянства, учившийся в Лазаревском институте восточных языков, одно время бывший преподавателем в Осташкове, Тамбове и Кирсанове, но затем спившийся, порвавший все связи родственные и общественные и превратившийся в скитальца по деревням и усадьбам. Он неожиданно привязался ко всем нам, а ко мне особенно, и этой привязанностью и своими бесконечными рассказами, — он не мало нагляделся, бродя по свету, и был довольно начитан, владея тремя языками, — вызвал и во мне горячую любовь к себе. Он мгновенно выучил меня читать (по «Одиссее» Гомера), распалял мое воображение, рассказывая то о медвежьих осташковских лесах, то о Дон-Кихоте, — и я положительно бредил рыцарством! — поминутно будил мою мысль своими оригинальными, порой даже не совсем понятными мне разговорами о жизни, о людях. Он играл на скрипке, рисовал акварелью, и с ним вместе иногда по целым дням не разгибался и я, до тошноты насасываясь с кисточек водой, смешанной с красками, и на всю жизнь запомнил то несказанное счастье, которое принес мне первый коробок этих красок; на мечте стать художником, на разглядывании неба, земли, освещения у меня было довольно долгое помешательство…»
Бунин одиннадцати лет был зачислен в Елецкую гимназию, но не окончил ее. Образование продолжил дома под руководством старшего брата Юлия. Рано начал писать стихи, в печати первое появилось в журнале «Родина» в 1887 году. «Моя писательская жизнь, — писал Бунин, — началась довольно странно. Она началась, должно быть, в тот бесконечно давний день в нашей деревенской усадьбе в Орловской губернии, когда я, мальчик лет восьми, вдруг почувствовал горячее, беспокойное желание немедленно сочинить что-то вроде стихов или сказки, будучи внезапно поражен тем, на что случайно наткнулся в какой-то книжке с картинками я увидел в ней картинку, изображавшую какие-то дикие горы, белый холст водопада и какого-то приземистого толстого мужика, карлика с бабьим лицом, с раздутым горлом, то есть с зобом, стоявшего под водопадом, с длинной палкой в руке, в небольшой шляпке, похожей на женскую, с торчащим сбоку птичьим пером, а под картинкой прочел подпись, поразившую меня своим последним словом, тогда еще, к счастью, неизвестным мне «Встреча в горах с кретином».
Не будь этого необыкновенного слова, карлик с зобом, с бабьим лицом и в шляпке вроде женской показался бы мне, наверное, только очень противным, и больше ничего. Но кретин В этом слове мне почудилось что-то страшное, загадочное, даже как будто волшебное! И вот охватило меня вдруг поэтическим волнением. В тот день оно пропало даром, я не сочинил ни одной строчки, сколько ни старался сочинить. Но не был ли этот день все-таки каким-то началом моего писательства
Во всяком случае, можно подумать, будто некий пророческий знак был для меня в том, что наткнулся я в тот день на эту картинку, ибо во всей моей дальнейшей жизни пришлось мне иметь немало и своих собственных встреч с кретинами, на вид тоже довольно противными, хотя и без зоба, из коих некоторые, вовсе не будучи волшебными, были, однако, и впрямь странны, и особенно тогда, когда та или иная мера кретинизма сочеталась в них с какой-нибудь большой способностью, одержимостью, с какими-нибудь историческими силами, — ведь, как известно, и это бывает, было и будет во всех областях человеческой жизни. Да что! Мне вообще суждена была жизнь настолько необыкновенная, что я был современником даже и таких кретинов, имена которых навеки останутся во всемирной истории, — тех «величайших гениев человечества», что разрушали целые царства, истребляли миллионы человеческих жизней…»
В 1889 году Бунин переехал в Харьков, через два года — в Полтаву. Работал библиотекарем, статистиком, даже корректором в местных газетах. «Писал сперва легко, так как подражал то одному, то другому, больше всего Лермонтову, отчасти Пушкину, которому подражал даже в почерке, потом, в силу потребности высказать уже кое-что свое, — чаще всего любовное, — труднее. Читал я тогда, что попало и старые и новые журналы, и Лермонтова, и Жуковского, и Шиллера, и Веневетинова, и Тургенева, и Маколея, и Шекспира, и Белинского… Потом пришла настоящая любовь к Пушкину, но наряду с этим увлечение, хотя и недолгое, Надсоном, чему, впрочем, много способствовала его смерть. Вообще о писателях я с детства, да и впоследствии довольно долго, мыслил как о существах высшего порядка. (Помню, как поразил меня рассказ моего воспитателя о Гоголе, — он однажды видел его, — вскоре после того, как я впервые прочел «Страшную месть», самый ритм которой всегда волновал меня необыкновенно.) Самому мне, кажется, и в голову не приходило быть меньше Пушкина, Лермонтова, — благо лермонтовское Кропотово было в двадцати пяти верстах от нас, да и вообще чуть не все большие писатели родились поблизости, и не от самомнения, а просто в силу какого-то ощущения, что иначе и быть не может. Но это не исключало страстного интереса вообще к писателям, даже к таким, каким, например, был некто Назаров. Озерский кабатчик как-то сказал мне, что в Ельце появился «автор». И я тотчас же поехал в Елец и с восторгом познакомился в базарном трактире с этим Назаровым, самоучкой-стихотворцем из мещан. Из новых писателей мне очень нравился тогда Гаршин (самоубийство которого ужасно поразило меня). Нравился и Эртель, хотя и тогда чувствовал его литературность, не простоту, копировку Тургенева, даже эту неприятную изысканность знаков препинания, обилие многоточий. В Чехове (его юмористических рассказов я тогда не знал) тоже кое-что задевало меня — то, что он писал бегло, жидко…»
В 1891 году в Орле вышел первый сборник Бунина «Стихотворения». «Я помню, что в ту пору мне все казалось очаровательно и люди, и природа, и старинный, с цветными окнами дом бабки, и соседние усадьбы, и охота, и книги, один вид которых давал мне почти физическое наслаждение, и каждый цвет, каждый запах…» Но на те же годы пришлось глубокое чувство поэта к Варваре Пащенко, кончившееся тем, что она его оставила. «Я приехал в орловскую гостиницу совсем не помня себя, — писал Бунин старшему брату. — Нервы, что ли, только я рыдал в номере, как собака, и настрочил ей преданное письмо я, ей-Богу, почти не помню его. Помню только, что умолял хоть минутами любить, а месяцами ненавидеть. Письмо сейчас же отослал и прилег на диван. Закрою глаза — слышу громкие голоса, шорох платья около меня… Даже вскочу… Голова горит, мысли путаются, руки холодные — просто смерть! Вдруг стук — письмо!.. Впоследствии я от ее брата узнал, что она плакала и не знала, что делать…»
В 1896 году вышел в свет перевод Бунина поэмы Г. Лонгфелло «Песня о Гайавате». А в 1898 году Бунин женился на А.Н. Цакни, «гречанке, дочери известного революционера и эмигранта Н.П. Цакни. Женившись, года полтора прожил в Одессе (где сблизился с кружком южнорусских художников). Затем разошелся с женой и установил в своих скитаниях, уже не мешавших мне работать в известной мере правильно, некоторый порядок зимой столица и деревня, иногда поездка за границу, весной юг России, летом преимущественно деревня…»
В 1898 году вышел сборник стихов Бунина «Под открытым небом», а в 1901 году сразу обративший на себя внимание критики и читателей — «Листопад». На фоне нарождающегося русского модернизма стихи Бунина выглядели вызывающе простыми. Не случайно, что именно за «Листопад» поэт был удостоен Пушкинской премии.
В начале 90-х начал писать прозу. Активно посещал «Среды», устраиваемые в Москве писателями-реалистами. «Бунин представлял собой одну из интересных фигур на «Среде», — вспоминал позже писатель Н.Д. Телешов. — Высокий, стройный, с тонким умным лицом, всегда хорошо и строго одетый, любивший культурное общество и хорошую литературу, много читавший и думавший, очень наблюдательный и способный ко всему, за что брался, легко схватывавший суть всякого дела, настойчивый в работе и острый на язык, он врожденное свое дарование отгранил до высокой степени. Литературные круги и группы, с их разнообразными взглядами, вкусами и искательством, все одинаково признавали за Буниным крупный талант, который с годами все рос и креп, и когда он был избран в почетные академики, никто не удивился; даже недруги и завистники ворчливо называли его «слишком юным академиком», но и только. Наши собрания Бунин не пропускал никогда и вносил своим чтением, а также юмором и товарищескими остротами много оживления… Это был человек, что называется, непоседа… Его всегда тянуло куда-нибудь уехать. Подолгу задерживался он только у себя на родине, в Орловской губернии, в Москве, в Одессе и в Ялте, а то из года в год бродил по свету и писал мне то из Константинополя, то из Парижа, из Палестины, с Капри, с острова Цейлона. Работать он мог очень много и долго когда гостил он у меня летом на даче, то бывало целыми днями, затворившись, сидит и пишет; в это время не ест, не пьет, только работает; выбежит среди дня на минутку в сад подышать и опять за работу, пока не кончит. К произведениям своим всегда относился крайне строго, мучился над ними, отделывал, вычеркивал, выправлял и вначале нередко недооценивал их. Так, один из лучших своих рассказов — «Господин из Сан-Франциско» — он не решался отдать мне, когда я составлял очередной сборник «Слово»; он считал рассказ достойным не более как фельетона одесской газеты. Насилу я убедил его напечатать рассказ…»
Живя в Полтаве, Бунин увлекся толстовством, стал навещать «братьев», живших под Полтавой и в Сумском уезде, даже прилаживался к бондарному ремеслу, опрощаясь, торговал изданиями «Посредника». Но Лев Толстой при личной встрече с писателем отговорил его «опрощаться до конца». А Горький сильно недоумевал (в письме к В.Я. Брюсову) «Не понимаю — как талант свой, красивый, как матовое серебро, он не отточит в нож и не ткнет им куда надо».
В 1907 году Бунин соединил жизнь с Верой Николаевной Муромцевой, прошедшей с ним последующие годы до конца. Она даже придумала для него свое имя — Ян, с каким не обращались к нему другие женщины.
«В общем жизненный путь мой был довольно необычен, — писал Бунин, — и о нем и вообще обо мне долго существовало довольно превратное представление. Взять хотя бы первое десятилетие моей литературной деятельности большинство тех, кто писали о моих первых книгах, не только спешили уложить меня на какую-нибудь полочку, не только старались раз навсегда установить размеры моего дарования, не замечая, что им же самим уже приходилось менять свои приговоры, но характеризовали и мою натуру. И выходило так, что нет писателя более тишайшего («певец осени, грусти, дворянских гнезд» и т.п.) и человека, более определившегося и умиротворенного, чем я. А между тем человек-то был я как раз не тишайший и очень далекий от какой бы то ни было определенности напротив, во мне было самое резкое смешение и печали, и радости, и личных чувств, и страстного интереса к жизни, и вообще стократ сложнее и острее жил я, чем это выразилось в том немногом, что я печатал тогда. Бросив через некоторое время прежние клички, некоторые из писавших обо мне обратились, как я уже говорил, к диаметрально противоположным сперва «декадент», потом «парнасец», «холодный мастер». В то время как прочие все еще твердили «певец осени, изящное дарование, прекрасный русский язык, любовь к природе… есть что-то тургеневское… есть что-то чеховское…» (хотя решительно ничего чеховского у меня никогда не было). Впрочем, в литературе тогда стоял невероятный шум…»
Октябрьскую революцию Бунин не принял резко и полностью. Дневник тех лет заполнен множеством поразивших его случаев. «У плотины девочка навстречу, — одна из записей. — «Где потребиловка» — «Вон на той стороне, где камни на амбаре». Двойная изба, в сенцах свиньи. Грязь, мерзость запустения. В одной половине пусто, в углу на соломе хлебы. Милая баба, жена Семена, торгующего. Ждал его. Но сперва пришел пьяный мужик, просил что-то «объяснить», на взводе затеять скандал. Потом старик, которого Семен назвал «солдатом», и молодой малый с гармонией, солдат, гнусная тварь, дезертир, ошалевший, уставший от шатанья и пьянства. Молчал, потом мне кратко, тоном, не допускающим возражений «Покурить!» Мужиков это возмутило — «всякий свой должен курить!» Он «Тут легкий». Я молча дал. Когда он ушел, «солдат» рассказывал, что дезертира они не смеют отправить пять раз сходку собирали — и без результату «Нынче спички дешевы. Сожжет, окрадет». Вечером газеты, руки дрожат…» И дальше «Закрою глаза и все вижу как живого ленты сзади матросской бескозырки, штаны с огромными раструбами, на ногах бальные туфельки от Вейса, зубы крепко сжаты, играет желваками челюстей… Вовек теперь не забуду, в могиле буду переворачиваться!..» И дальше «Совершенно нестерпим большевистский жаргон. А каков был вообще язык наших левых «С цинизмом, доходящим до грации… Нынче брюнет, завтра блондин… Чтение в сердцах… Учинить допрос с пристрастием… Сделать надлежащие выводы… Кому сие ведать надлежит… Вариться в собственном соку… Ловкость рук… Нововременские молодцы…» А это употребление с какой-то якобы ядовитейшей иронией (неизвестно над кем и над чем) высокого стиля..» И дальше «По приказу самого Архангела Михаила не приму большевистского правописания. Уж хотя бы по одному тому, что никогда человеческая рука не писала ничего подобного тому, что пишется теперь по этому правописанию…» И дальше «Был В. Катаев (молодой писатель). Цинизм нынешних молодых людей прямо невероятен. Говорил «За сто тысяч убью, кого угодно. Я хочу хорошо есть, хочу иметь хорошую шляпу, отличные ботинки…»
В 1920 году Бунин через Одессу уехал с женой во Францию.
Эмиграция давалась ему не легко. В ноябре 1921 года в дневнике запись «Все дни, как и раньше часто и особенно эти последние проклятые годы, м.б. уже погубившие меня, — мучения, порою отчаяние — бесплодные поиски в воображении, попытки выдумать рассказ, — хотя зачем это — и попытки пренебречь этим, а сделать что-то новое, давным-давно желанное, и ни на что не хватает смелости, что ли, умения, силы (а м.б., и законных художественных оснований) — начать книгу, о которой мечтал Флобер, «Книгу ни о чем», без всякой внешней связи, где бы излить свою душу, рассказать свою жизнь, то, что довелось видеть в этом мире, чувствовать, думать, любить, ненавидеть…» Но, несмотря на все эти сомнения, именно в эмиграции написаны рассказы и повести, ставшие русской классикой «Митина любовь», «Дело корнета Елагина», «Жизнь Арсеньева», «Темные аллеи». Там же Бунин написал книгу о Льве Толстом («Освобождение Толстого», 1937), «Воспоминания» (1950) и книгу о Чехове (1955).
В 1926 году в курортном местечке в Жуа-ле-Пэн Бунины познакомились с Галиной Кузнецовой, — последней любовью поэта. «Уехав из отеля, в котором Галина жила с мужем, — писала И.В. Одоевцева критику и писателю Н.П. Смирнову, — она поселилась в небольшом отеле на улице Пасси, где ее ежедневно, а иногда два раза в день навещал Бунин, живший совсем близко. Конечно, ни ее разрыва с мужем, ни их встреч скрыть не удалось. Их роман получил широкую огласку. Вера Николаевна не скрывала своего горя и всем о нем рассказывала и жаловалась «Ян сошел с ума на старости лет. Я не знаю, что делать!» Даже у портнихи и у парикмахера она, не считаясь с тем, что ее слышат посторонние, говорила об измене Бунина и о своем отчаянии. Это длилось довольно долго — почти год, если я не ошибаюсь. Но тут произошло чудо, иначе я назвать это не могу Бунин убедил Веру Николаевну в том, что между ним и Галиной ничего, кроме отношений учителя и ученика, нет. Вера Николаевна, как это ни кажется невероятно — поверила. Поверила оттого, что хотела верить. В результате чего Галина была приглашена поселиться у Бунина и стать «членом их семьи…»
В доме Бунина, впрочем, всегда проживали молодые литераторы, которых он опекал — Н. Рощин, позднее Л. Зуров. Но Кузнецова оказалась на особом положении она была даже «удочерена» Буниным, иначе он не смог бы взять ее с собой в Стокгольм для получения Нобелевской премии.
В своем дневнике Бунин так описал это событие «10. XII. 1933. В день получения prix Nobel. Был готов к выезду в 4 12. Заехали в Гранд-отель за прочими лауреатами. Толпа едущих и идущих на улице. Очень большое здание — «концертное». Лауреатов провели отдельным входом. Все трое молодые. В зале фанфары — входит король с семьей и придворные. Выходим на эстраду — король стоит, весь зал стоит. Эстрада, кафедра. Для нас 4 стула с высокими спинками. Эстрада огромная, украшена мелкими бегониями, шведскими флагами (только шведскими, благодаря мне) и в глубине и по сторонам. Сели. Первые два ряда золоченые вышитые кресла и стулья — король в центре. Двор и родные короля. Король во фраке. Ордена, ленты, звезды, светлые туалеты дам — король не любит черного цвета, при дворе не носят темного. За королем и Двором, которые в первом ряду, во втором — дипломаты. В следующем семья Нобель, Олейниковы. В четвертом ряду Вера, Галя, старушка-мать физика-лауреата. Первым говорил С. об Альфреде Нобеле. Затем опять тишина. Опять все встают, и я иду к королю. Шел я медленно. Спускаюсь по лестнице, подхожу к королю, который меня поражает в этот момент своим ростом. Он протягивает мне картон и футляр, где лежит медаль, затем пожимает мне руку и говорит несколько слов. Вспыхивает магний. Нас снимают. Я отвечаю ему. Аплодисменты прерывают наш разговор. Я делаю поклон и поднимаюсь снова на эстраду, где все продолжают стоять. Бросаются в глаза огромные вазы, высоко стоящие с огромными букетами белых цветов где-то очень высоко. Затем начинаются поздравления. Король уходит, и мы все в том же порядке уходим с эстрады в артистическую, где уже нас ждут друзья, знакомые, журналисты. Я не успеваю даже взглянуть на то, что у меня в руках. Кто-то выхватывает у меня папку и медаль и говорит, что это нужно где-то выставить. Затем мы уезжаем, еду я с этой милой старушкой-матерью. Она большая поклонница русской литературы, читала в подлиннике наших лучших писателей. Нас везут в Гранд-отель, откуда мы перейдем на банкет, даваемый Нобелевским Комитетом, на котором будет присутствовать кронпринц, многие принцы и принцессы, и перед которым нас и наших близких будут представлять королевской семье, и на котором каждый лауреат должен будет произнести речь… Мой диплом отличался от других. Во-первых тем, что папка была не синяя, а светло-коричневая, а во-вторых, что в ней в красках написаны в русском билибинском стиле две картины, — особое внимание со стороны Нобелевского Комитета. Никогда никому этого еще не делалось…»
Галина Кузнецова покинула Бунина неожиданно. Впрочем, сама она, наверное, была готова к такому шагу, по крайней мере среди записей в ее «Грасском дневнике» есть и такая, сделанная ею после того, как Бунин прочел ей какую-то хвалебную, посвященную ему самому статью «Странно, что когда Иван Алексеевич читал это вслух, мне под конец стало как-то тяжело, точно он стал при жизни каким-то монументом, а не тем существом, которое я люблю и которое может быть таким же простым, нежным, капризным, непоследовательным, как все простые смертные… Как и всегда, высказанное, это кажется плоским, а между тем тут есть глубокая и большая правда. Мы теряем тех, кого любим, когда из них еще при жизни начинают воздвигать какие-то пирамиды. Вес этих пирамид давит простое нежное родное сердце…» На пути из Швеции, когда Бунины гостили у философа Ф. Степуна, Кузнецова влюбилась в дочь Степуна Маргу. «Бунин, — писала Одоевцева, — обожавший Галину, чуть не сошел с ума от горя и возмущения. В продолжение двух лет — о чем они обе мне рассказывали — он ежедневно посылал ей письмо…»
Годы войны Бунин провел в Грассе. «Никогда, — записывал он в дневнике, — за всю жизнь не испытывал этого нечего есть, нет нигде ничего, кроме фиников или капусты, — хоть шаром покати!» В отчаянии написал в мае 1941 года в СССР А.Н. Толстому «Алексей Николаевич, я в таком ужасном положении, в каком еще никогда не был, — стал совершенно нищ (не по своей вине) и погибаю с голоду вместе с больной Верой Николаевной. У вас издавали немало моих книг — помоги, пожалуйста, — не лично, конечно; может быть, Ваши государственные и прочие издательства, издававшие меня, заплатят мне за мои книги что-нибудь Обратись к ним, если сочтешь возможным сделать что-нибудь для человека, все-таки сделавшего кое-что в русской литературе. При всей разности наших политических воззрений, я все-таки всегда был беспристрастен в оценке современных русских писателей, — отнеситесь и вы ко мне в этом смысле беспристрастно, человечно».
Толстой действительно обратился к Сталину с письмом. «Дорогой Иосиф Виссарионович, я получил открытку от писателя Ивана Алексеевича Бунина. Он пишет, что положение его ужасно, он голодает и просит помощи». Неделей позже писатель Телешов также получил от него открытку, где Бунин говорит уже прямо «Хочу домой». Мастерство Бунина для нашей литературы чрезвычайно важный пример — как нужно обращаться с русским языком, как нужно видеть предмет и пластически изображать его. Мы учимся у него мастерству слова, образности и реализму». Однако вскоре началась война, да и желание Бунина вернуться на родину Толстой, несомненно, преувеличил. По крайней мере, в ноябре 1945 года, когда в СССР вновь вспомнили о живущем во Франции писателе, заведующий 1-м Европейским отделом Наркомата иностранных дел СССР С. Козырев сообщал «Писатель Бунин стар и весьма неустойчив по характеру (он много пьет). Политическое настроение Бунина тоже неустойчиво. То он хочет ехать в СССР, то начинает болтать всякий антисоветский вздор».
Оторванность от России ожесточила Бунина. В конце жизни он многое переоценил, особенно русскую литературную среду. Сам он вошел в нее, когда еще активно работали Толстой, Чехов, Григорович, Короленко. «Но в те годы, — писал он, — была в России уже в полном разгаре ожесточенная война народников с марксистами, которые полагали оплотом будущей революции босяческий пролетариат. И вот какое удивительное скопление нездоровых, ненормальных, в той или иной форме, в той или иной степени было еще при Чехове и как все росло оно в последующие годы! Чахоточная и совсем недаром писавшая от мужского имени Гиппиус, одержимый манией величия Брюсов, автор «Тихих мальчиков», а потом «Мелкого беса», иначе говоря, патологического Передонова, певец смерти и «отца» своего дьявола, каменно неподвижный и молчаливый Сологуб — «кирпич в сюртуке», по определению Розанова, буйный мистический анархист Чулков, исступленный Волынский, малорослый и страшный своей огромной головой и стоячими черными глазами Минский; у Горького была болезненная страсть к изломанному языку («вот я вам приволок сию книжицу, черти лиловые»), псевдонимы, под которыми он писал в молодости, — нечто редкое по напыщенности, по какой-то низкопробной едкой иронии над чем-то Иегудиил Хламида, Некто, Икс, Антином Исходящий, Самокритик Словотеков. А сколько было еще ненормальных!.. Цветаева с ее непрекращающимся всю жизнь ливнем диких слов и звуков в стихах, кончившая свою жизнь петлей после возвращения в Советскую Россию; буйнейший пьяница Бальмонт, незадолго до смерти впавший в свирепое эротическое помешательство; морфинист и садистический эротоман Брюсов; запойный трагик Андреев. Про обезьяньи неистовства Белого и говорить нечего, про несчастного Блока — тоже дед по отцу умер в психиатрической больнице, отец «со странностями на грани душевной болезни», мать «неоднократно лечилась в больнице для душевнобольных»; у самого Блока была с молодости жестокая цинга, жалобами на которую полны его дневники, так же как и на страдания от вина и женщин, затем «тяжелая психостения», а незадолго до смерти помрачнение рассудка и воспаление сердечных клапанов… В петербургской «Бродячей собаке», где Ахматова сказала «Все мы грешницы здесь, все блудницы», поставлено было однажды «Бегство Богоматери с Младенцем в Египет», некое «литургическое действо», для которого Кузмин написал слова, Сац сочинил музыку, а Судейкин придумал декорацию, костюмы — «действо», в котором поэт Потемкин изображал осла, шел согнувшись под прямым углом, опираясь на два костыля, и нес на своей спине супругу Судейкина в роли Богоматери. И в этой «Собаке» уже сидело немало и будущих «большевиков» Алексей Толстой, тогда еще молодой, крупный, мордатый, являлся туда важным барином, помещиком, в енотовой шубе, в бобровой шапке или в цилиндре, стриженый мужик; Блок приходил с каменным, непроницаемым лицом красавца и поэта; Маяковский в желтой кофте, с глазами сплошь темными, нагло и мрачно вызывающими, со сжатыми, извилистыми, жабьими губами…»
«Трудно общаться с человеком, когда слишком есть много запретных тем, которых нельзя касаться, — писала Берберова, часто встречавшаяся с Буниным во Франции. — С Буниным нельзя было говорить о символистах, о его собственных стихах, о русской политике, о смерти, о современном искусстве, о романах Набокова… всего не перечесть. Символистов он «стирал в порошок», к собственным стихам относился ревниво и не позволял суждений о них; в русской политике до визита к советскому послу он был реакционных взглядов, а после того как пил за здоровье Сталина (в советском посольстве), вполне примирился с его властью; смерти он боялся, злился, что она есть; искусства и музыки не понимал вовсе; имя Набокова приводило его в ярость. Поэтому очень часто разговор был мелкий, вертелся вокруг общих знакомых, бытовых интересов. Только очень редко, особенно после бутылки вина, Бунин «распускался», его прекрасное лицо одушевлялось лирической мыслью, крупные сильные руки дополняли облик, и речь его лилась — о себе самом, конечно, но о себе самом не мелком, злобном, ревнивом и чванном человеке, а о большом писателе, не нашедшем себе настоящего места в своем времени. Что-то теплое сквозило тогда в его лице, и это же теплое сквозило иногда в его письмах, и казалось — какая-то нить протягивается между нами, но на следующий день нити никакой не оказывалось, и он вдруг силою вещей отдалялся на бесконечное расстояние…»

И.А. Бунин умер 8 ноября 1953 года в Париже.

За несколько месяцев до смерти записал в дневнике «Это все-таки поразительно до столбняка. Через некоторое очень малое время меня не будет — и дела и судьбы всего, всего будут мне неизвестны!..»

Комментариев к записи Бунин Иван Алексеевич 22 (10) октября 1870 года – 8 ноября 1953 года нет

Барлах Эрнст Генрих 2 января 1870 года — 24 октября 1938 года 07/03/2017

Барлах Эрнст Генрих 2 января 1870 года - 24 октября 1938 года
Барлах Эрнст Генрих 2 января 1870 года - 24 октября 1938 года

Барлах Эрнст Генрих
2 января 1870 года — 24 октября 1938 года

БАРЛАХ, ЭРНСТ ГЕНРИХ (Barlach, Ernst Heinrich) (1870–1938), немецкий скульптор, график и писатель; родился 2 января 1870 в Веделе (Хольштайн). Свою художественную деятельность начал как скульптор, и именно эта сторона его творчества получила наибольшую известность. Он написал несколько драматических произведений мистико-философского характера, опубликованных с авторскими иллюстрациями. Одна из иллюстраций – гравюра Потоп (1924) – была отмечена премией Клейста.
Барлах создавал свои скульптурные произведения преимущественно из дерева. В 1906 он побывал в России, где на него произвела сильное впечатление крестьянская резьба по дереву. По возвращении он стал делать в основном фигурки крестьян в экспрессивных позах. Скульптор использовал особый прием: он изображал своих персонажей облаченными в длинные одежды, которые придавали их фигурам монолитность и напоминали драпировки готической скульптуры. Однако сильно упрощенная обработка поверхностей и геометрически стилизованные складки выдают их современное происхождение. Среди работ Барлаха значительное место занимают небольшие статуэтки, в том числе фарфоровые. Скульптор создавал и монументальные памятники и композиции, из которых наиболее известен состоящий из нескольких деревянных фигур Памятник павшим в Магдебургском соборе (1930). После прихода к власти фашистов Барлах подвергался преследованиям. Его произведения, показанные в 1937 на выставке «Дегенеративное искусство», были изъяты из музеев, а памятники сняты. Умер Барлах в Ростоке 24 октября 1938.

Комментариев к записи Барлах Эрнст Генрих 2 января 1870 года — 24 октября 1938 года нет

Андерсен Ханс Христиан 2 апреля 1805 года — 4 августа 1875 года 06/03/2017

Андерсен Ханс Христиан 2 апреля 1805 года — 4 августа 1875 года
Андерсен Ханс Христиан 2 апреля 1805 года — 4 августа 1875 года

Андерсен Ханс Христиан
2 апреля 1805 года — 4 августа 1875 года

Андерсен написал много стихов, пьес и романов, но для всего человечества он прежде всего, конечно же, великий сказочник. Он написал 156 сказок, которые были переведены на более чем 100 языков мира.
В молодости Андерсен работал на фабрике, где его часто смущали грязные анекдоты и сальные шутки рабочих в цехе. У него от природы было великолепное сопрано, и он часто любил петь прямо на фабрике до того дня, пока рабочие не стянули с него штаны, чтобы удостовериться, юноша он или девушка. Когда ему исполнилось 14 лет, Ханс отправился в Копенгаген в поисках лучшей доли.
Андерсен был высоким, худощавым мужчиной с маленькими голубыми глазами и острым носом, который выделялся на его лице. Его руки и ноги были непропорционально длинными, и, когда он шел по улице, прохожие называли его «аистом» или «фонарным столбом». Андерсен часто страдал от депрессии, был очень ранимым и обидчивым. Он так боялся погибнуть от огня, что, когда путешествовал, всегда брал с собой веревку, надеясь спастись с ее помощью в случае пожара. Он также очень боялся, что его похоронят живым, и просил друзей, чтобы в любом случае ему разрезали одну из артерий перед тем, как его положат в гроб. Когда он болел, он часто оставлял на столике и кровати записку. В ней было написано: «Это только кажется, что я умер». Андерсен стал одним из самых известных писателей в мире и почетным гостем королевских дворов Европы. Последние годы жизни он провел в полном одиночестве в Копенгагене. Умер он от рака печени.
У Андерсена никогда не было сексуальных отношений ни с женщинами, ни с мужчинами, хотя у него и возникали, конечно же, обычные физические желания. В 1834 году в Неаполе он написал в дневнике: «Всепожирающие чувственные желания и внутренняя борьба… Я по-прежнему сохраняю невинность, но я весь в огне… Я наполовину больной. Счастлив тот, кто женат, и счастлив тот, кто хотя бы помолвлен».
Несмотря на все страдания, Андерсену так ни разу и не удалось оказать нужное впечатление на тех женщин, которых он выбирал в качестве партнера.
В жизни Андерсена было три значительных встречи с женщинами, но он так и не сумел вызвать ответное чувство ни в одной из них. Первой из этих женщин была Риборг Войгт, 24-летняя сестра его школьного друга. На Андерсена, который был на год младше Риборг, ее хорошенькое личико и непосредственность произвели неизгладимое впечатление. Если бы Андерсен был более настойчив и решителен, он смог бы овладеть ею, но, увы, таковым он не был. Когда Андерсен умер много лет спустя, у его нашли небольшую кожаную сумочку, в которой было письмо, полученное им когда-то от Риборг. Оно так и не было никем прочитано, так как, согласно указаниям Андерсена, письмо немедленно сожгли.
Следующей была 18-летняя Луиза Коллин. Сначала Андерсену нужно было от нее лишь сочувствие, чтобы прийти в себя после разрыва с Риборг. Постепенно он привык к ней и разглядел, что она необычайно красива. Он был опять влюблен, ей же он был безразличен. Чтобы остановить поток пламенных любовных писем Андерсена, Луиза сказала ему, что вся его корреспонденция, прежде чем попасть к ней, просматривается ее старшей замужней сестрой (такая практика в действительности существовала в те дни). Через некоторое время Луиза вышла замуж за молодого юриста.
Дженни Линд вошла в жизнь Андерсена в 1843 году. Эту высокую стройную блондинку с великолепной фигурой и огромными серыми глазами называли в Европе «шведский соловей». Она приехала в Копенгаген с концертами. Андерсен завалил ее поэмами и подарками. В 1846 году он приехал в Берлин, надеясь встретиться с ней на Рождество. Приглашения от нее, однако, не последовало, и Андерсен встретил праздник в гостиничном номере в полном одиночестве. Называла Дженни Андерсена только «брат» или «друг». Он был в полном отчаянии, когда Дженни вышла замуж в 1852 году.
У Андерсена сложились тесные дружеские отношения с тремя мужчинами: с Эдвардом Коллином (братом Луизы Коллин), с наследным герцогом Веймара (с которым он познакомился во время поездки в Германию в 1844 году) и с датским балетным танцовщиком Харальдом Шраффом. Его «любовные письма» особенно Коллину, который был абсолютно гетеросексуален, — могут даже навести на мысль, что Андерсен был скрытым гомосексуалистом. В действительности же Андерсен был просто безнадежно неудачливым в любовных делах эксцентриком, жаждавшим глубоких чувств, ласки и слов одобрения и восхищения. Мастурбация была тем единственным, что давало выход его сексуальной энергии, но из-за нее он постоянно носил в себе ощущение огромной вины. Во время своих поездок в Париж после 1860 года Андерсен иногда посещал публичные дома. Там он наслаждался вежливыми приятными беседами с обнаженными проститутками. Он был шокирован и необычайно возмущен, когда кто-то из знакомых в беседе лишь слегка намекнул ему, что в публичный дом он ходит, вероятно, не только для того, чтобы поговорить.

Комментариев к записи Андерсен Ханс Христиан 2 апреля 1805 года — 4 августа 1875 года нет

Биография Яна Флеминга 04/03/2017

Биография Яна Флеминга
Биография Яна Флеминга

Биография Яна Флеминга

Ян Ланкастер Флеминг (1908 – 1964) – журналист, писатель, создавший серию книг о Джеймсе Бонде.

Родился Ян Ланкастер 28 мая 1908 года в Лондоне. Отцом Яна был политик, член парламента.Первое образование в своей биографии Ян Флеминг получил в колледже Итон. После этого продолжил учебу, поступив в военную академию. До этого момента увлекался литературой, а после окончания академии стал работать журналистом в новостном агентстве.

На этой должности проработал с 1931 по 1933 год. Оставил журналистику после поездки в Москву, где должен был освещать в прессе процесс по делу обвиняемых в шпионаже англичанами.

Но долго жить без любого занятия, журналистики, не смог. Так, в 1939 году Ланкастер снова поступил на работу. Накануне войны стал служить в военно-морских силах. А во время Второй мировой войны в биографии Ян Флеминга проходила служба в разведке.

Первая книга Флеминга о Джеймсе Бонде вышла в 1953 году. За этой книгой последовало еще 13, две из которых были сборниками рассказов. Среди других известных произведений Флеминга: «Бриллианты вечны», «Доктор Но», «Из России с любовью». Последняя книга вышла в 1966 году – «Осьминожка и искры из глаз».

Комментариев к записи Биография Яна Флеминга нет