Энциклопедия
Здесь Вы сможете найти самое интересное описание и некоторые цены на продукцию

Юрий Андрухович биография 19/03/2017

Нет фото

Биография Юрий Игоревич Андрухович

Ю́рий И́горевич Андрухо́вич (укр. Ю́рій І́горевич Андрухо́вич), род. 13 марта 1960, Ивано-Франковск) — украинский стихотворец, прозаик, переводчик, эссеист. Живёт и работает в Ивано-Франковске. Вице-президент Ассоциации Украинских Писателей.

В 1985 вкупе с В. Небораком и О. Ірванцем создал поэтическую группу Бу-Ба-Бу, которая одной из первых начала возрождать в украинской литературе карнавальные и буффонадные традиции. С 1991 года Андрухович – соредактор литературно-художественного журнала “Четверг”, сотрудничает ещё с журналом “Перевал”.

В альманахе “Современность” в первый раз увидели свет важнейшие прозаические произведения писателя: “Рекреации” (1992), “Московиада” (1993), “Перверзия” (1996), изданные в 1997 году отдельными книгами, эссе “Центрально-восточная ревизия” (“Современность”, 3’2000).

Присутствие Андруховича в Ивано-Франковске стало важным фактором ферментации так называемого “станиславского феномена” и формирования местной творческой элиты. Творчество Андруховича имеет значительное воздействие на нынешний писательский ход на Украине, с его именем связаны первые факты заинтересованности современной украинской литературой на Западе. Произведения Андруховича переведены на польский, британский, германский, российский, венгерский, финский, шведский язык.

Произведения

Сборники

Небо и площади (Небо і площі) (1985)

Центр города (Середмістя)(1989)

Экзотические птицы и растения (Екзотичні птахи і рослини)(1991)

Экзотические птицы и растения с дополнением “Индия”: Коллекция стихов (Екзотичні птахи і рослини з додатком “Індія”: Колекція віршів)(1997)

Песни для мертвого петуха (Пісні для мертвого півня)(2004)

Проза

Цикл рассказов

Слева, где сердце (Зліва, де серце) (1987)

Романы

Рекреации (Рекреації) (1992)

Московиада (Московіада) (1993)

Перверзия (Перверзія) (1996)

Двенадцать обручей (Дванадцять обручів) (2003)

Тайна. Вместоположение романа (Таємниця. Замість роману) (2007)

Сборники эссе

Дезориентация на местности (Дезорієнтація на місцевості)

Центрально-восточная ревизия (Центрально-східна ревізія) (2000)

Дьявол прячется в твороге (Диявол ховається в сирі)(2006)

Переводы романов на русский

Рекреации (Ю. Ильина-Король) («Дружба народов», 2000, №4)

Московиада (А. Бражкина) (М: НЛО, 2001)

Перверзия (А. Бражкина, И. Сид) (М: НЛО, 2002)

Тайна. Вместоположение романа (З. Баблоян) (Харьков: Фолио, 2008)

Комментариев к записи Юрий Андрухович биография нет

Грибоедов Александр Сергеевич 4 (15) января 1795 года — 30 января (12 февраля) 1829 года 16/03/2017

Грибоедов Александр Сергеевич 4 (15) января 1795 года - 30 января (12 февраля) 1829 года
Грибоедов Александр Сергеевич 4 (15) января 1795 года - 30 января (12 февраля) 1829 года

Грибоедов Александр Сергеевич
4 (15) января 1795 года — 30 января (12 февраля) 1829 года

Ваш век «бранил я беспощадно,
Предоставляю вам во власть:
Откиньте часть,
Хоть нашим временам в придачу;
Уж так и быть, я не поплачу.

А.С. Грибоедов родился 4 (15) января 1795 года. Родители Грибоедова были богатыми помещиками, владели двумя тысячами душ крепостных. Получив превосходное домашнее образование, в 1806 году, одиннадцати лет от роду, он поступил в московский Университетский благородный пансион, а по окончании — в университет. К 1812 году он прошел три факультета — словесный, юридический и математический, кроме того, владел французским, немецким, английским, итальянским языками, самостоятельно изучал латинский и греческий, а впоследствии изучил персидский, арабский, турецкий. Превосходно играл Грибоедов на фортепьяно, сам сочинял оригинальные музыкальные композиции. Известный бретер Якубович, на дуэли простреливший поэту руку, в сердцах крикнул ему: «Хоть на фортепьянах стучать не будешь!»

Продолжить образование Грибоедову помешала война: он добровольцем записался на военную службу — корнетом в Московский гусарский полк. Впрочем, всю кампанию провел в резерве, в Казанской губернии. Только в декабре 1812 года Грибоедова перевели в Иркутский гусарский полк под команду полковника П.А. Кологривова. Жил он настоящей гусарской жизнью — много кутил, озорничал. В Брест-Литовске въехал верхом на лошади на второй этаж, на бал, куда его не пригласили; в другой раз забрался в польский костел во время богослужения и стал играть на органе. Играл он так, что всех восхитил, но в самый благостный момент внезапно перешел на «Камаринскую».
В 1816 году Грибоедов вышел в отставку и определился на статскую службу в Коллегию иностранных дел в Петербурге. Слава отъявленного волокиты не мешала Грибоедову заниматься литературой. В 1817 году, в соавторстве с П.А. Катениным, он написал пьесу «Студент». Правда, на сцене пьеса не появилась, как и последовавшие за нею — «Своя семья, или Замужняя невеста», «Притворная неверность», «Кто брат, кто сестра, или Обман за обманом». Честолюбивый и энергичный, Грибоедов успевал всюду. Многим в те годы он казался (по свидетельству Д.И. Завалишина) человеком, принесшим из военной жизни репутацию именно отчаянного повесы. Дурачества его становились темой множества анекдотов, а за веселую охоту за чужими женами его не раз с горечью и настойчивостью упрекал Каховский. Одна из таких интриг привела к нашумевшей двойной дуэли Шереметева с графом Завадовским и Якубовича с Грибоедовым. На дуэли Шереметев был убит. Якубовича, признанного зачинщиком, перевели на Кавказ, Завадовского выслали за границу, только Грибоедов не понес никакого наказания, что дало повод к неким слухам, выставлявшим его не в лучшем свете. На историю эту, остро пережитую Грибоедовым, наложилось впечатление от жестокого подавления войсками крестьянского бунта в поместье матери. Летом 1818 года, нуждаясь в средствах, Грибоедов определился секретарем Персидской миссии при главнокомандующем Отдельным Кавказским корпусом генерале А.П. Ермолове. Ехать в Персию ему, правда, не хотелось. «Представь себе, — писал он С.Н. Бегичеву, своему близкому другу, — что меня непременно хотят послать — куда бы ты думал? — В Персию, и чтоб жил там. Как я не отнекиваюсь, ничто не помогает; однако я третьего дня по приглашению нашего Министра был у него и объявил, что не решусь иначе (и то не наверно), как если мне дадут два чина тотчас при назначении меня в Тегеран. Он поморщился, а я представлял ему с всевозможным французским красноречием, что жестоко бы было мне цветущие лета свои провести между дикообразными азиатцами, в добровольной ссылке, на долгое время отлучиться от друзей, от родных, отказаться от литературных успехов, которых я здесь вправе ожидать, от всякого общения с просвещенными людьми, с приятными женщинами, которым я сам могу быть приятен (не смейся: я молод, музыкант, влюбчив и охотно говорю вздор, чего же им еще надобно?), словом, — невозможно мне собою пожертвовать без хотя несколько соразмерного возмездия. — «Вы в уединении усовершенствуете ваши дарования». — «Нисколько, В.С., музыканту и поэту нужны слушатели, читатели; их нет в Персии».
Грибоедову предоставили выбор: отправиться в русскую миссию в Союз Американских соединенных штатов или же на Кавказ и в Персию. Подумав, он выбрал последнее. Но столицу покинул с тяжелым сердцем, рассеявшись лишь в Тифлисе, где часто посещал дом П.Н. Ахвердовой, воспитывавшей юную княжну Нину Чавчавадзе, впоследствии ставшую его женой; там же Грибоедов подружился с грузинскими поэтами — А. Чавчавадзе (будущим тестем), И. Бараташвили, Г. Орбелиани.
В феврале 1819 года русская дипломатическая миссия прибыла в Тавриз — резиденцию наследника шахского престола Аббаса-Мирзы, затем была принята шахом в Тегеране. «Пребывание в Персии и уединенная жизнь в Тавризе сделали Грибоедову большую пользу, — писал позже Бегичев. — Сильная воля его укрепилась, всегдашнее любознание его не имело уже преград и рассеяния. Он много читал по всем предметам наук и много учился». По Гюлистанскому трактату, русская миссия имела право требовать у персов возвращения русских солдат — раненых и дезертиров. «Встретясь с двумя или тремя сарбазами (русскими солдатами, поступившими в персидское регулярное войско) на улице, — писал Бегичев, — он (Грибоедов) начал говорить им, что они поступили подло, изменив присяге и отечеству и проч., вероятно, очень убедительно, потому что солдаты были тронуты этим и спросили его: ручается ли он, что они не будут наказаны, если возвратятся в Грузию? Грибоедов ответил, что ручаться за это не может, но постарается об этом; впрочем, если они и потерпят за преступление, то лучше один раз потерпеть, но очистить свою совесть». В результате осенью 1819 года Грибоедов привел в Тифлис целый отряд из семидесяти сарбазов, за что был представлен генералом Ермоловым к награде.
В Тифлисе Грибоедов начал работу над комедией «Горе от ума». Известно, что с ее созданием связан некий вещий сон. В этом сне поэт увидел своего близкого друга, который спросил, написал ли он для него что-нибудь? Поскольку Грибоедов ответил, что вообще уже давно отклонился от всяких писаний, друг покачал головой: «Дайте мне обещание, что напишите». — «Что же вам угодно?» — «Сами знаете». — «Когда же должно быть готово?» — «Через год непременно». — «Обязываюсь», — ответил Грибоедов. В марта 1823 года, находясь в отпуске в тульском имении своего друга, Грибоедов действительно завершил комедию. «Последние акты «Горя от ума», — вспоминал Бегичев, — написаны в моем саду, в беседке. Вставал он в это время почти с солнцем, являлся к нам к обеду и редко оставался с нами долго после обеда, но почти всегда скоро уходил и приходил к чаю, проводил с нами вечер и читал написанные им сцены. Мы всегда с нетерпением ждали этого времени. Не имею довольно слов объяснить, до чего приятны были для меня частые (а особенно по вечерам) беседы наши вдвоем. Сколько сведений он имел по всем предметам! Как увлекателен и одушевлен он был, когда открывал мне, так сказать, на распашку свои мечты и тайны будущих своих творений, или когда разбирал творения гениальных поэтов! Много он рассказывал мне о дворе персидском и обычаях персиян, их религиозных сценических представлениях на площадях и проч., а также об Алексее Петровиче Ермолове и об экспедициях, в которых он с ним бывал. И как он был любезен и остер, когда бывал в веселом расположении».
«Он был скромен и снисходителен в кругу друзей, — подтверждал П.А. Каратыгин, — но сильно вспыльчив, заносчив и раздражителен, когда встречал людей не по душе. Тут он готов был придираться к ним из пустяков, и горе тому, кто попадался к нему на зубок… Когда Грибоедов привез в Петербург свою комедию, Николай Иванович Хмельницкий просил его прочесть ее у него на дому. Грибоедов согласился. По этому случаю Хмельницкий сделал обед, на который, кроме Грибоедова, пригласил нескольких литераторов и артистов. В числе последних были: Сосницкий, мой брат и я. Хмельницкий жил тогда барином, в собственном доме на Фонтанке у Симеоновского моста. В назначенный час собралось у него небольшое общество. Обед был роскошен, весел и шумен. После обеда все вышли в гостиную, подали кофе, и закурили сигары. Грибоедов положил рукопись своей комедии на стол; гости в нетерпеливом ожидании начали придвигать стулья; каждый старался поместиться поближе, чтобы не проронить ни одного слова. В числе гостей тут был некто Василий Михайлович Федоров, сочинитель драмы «Лиза, или Торжество благодарности» и других давно уже забытых пьес. Он был человек очень добрый, простой, но имел претензии на остроумие. Физиономия его не понравилась Грибоедову или, может быть, старый шутник пересолил за обедом, рассказывая неостроумные анекдоты, только хозяину и его гостям пришлось быть свидетелями довольно неприятной сцены. Покуда Грибоедов закуривал свою сигару, Федоров, подойдя к столу, взял комедию (которая была переписана довольно разгонисто), покачал ее на руке и с простодушной улыбкой сказал: «Ого! Какая полновесная! Это стоит моей Лизы». Грибоедов посмотрел на него из-под очков и отвечал сквозь зубы: «Я пошлостей не пишу». Такой неожиданный ответ, разумеется, огорошил Федорова, и он, стараясь показать, что принимает этот резкий ответ за шутку, улыбнулся и тут же поторопился прибавить: «Никто в этом не сомневается, Александр Сергеевич; я не только не хотел обидеть вас сравнением со мной, но, право, готов первый смеяться над своими произведениями». — «Да, над собой-то вы можете смеяться, сколько вам угодно, а я над собой — никому не позволю». — «Помилуйте, я говорил не о достоинствах наших пьес, а только о числе листов». — «Достоинств моей комедии вы еще не можете знать, а достоинства ваших пьес всем давно известны». — «Право, вы напрасно это говорите, я повторяю, что вовсе не думал вас обидеть». — «О, я уверен, что вы сказали не подумавши, а обидеть меня вы никогда не сможете». Хозяин от этих шпилек был как на иголках, и, желая шуткой как-нибудь замять размолвку, которая принимала не шуточный характер, взял за плечи Федорова и, смеясь, сказал ему: «Мы за наказание посадим вас в задний ряд кресел». Грибоедов между тем, ходя по гостиной с сигарой, отвечал Хмельницкому: «Вы можете его посадить, куда вам угодно, только я при нем своей комедии читать не буду». Федоров покраснел до ушей и походил в эту минуту на школьника, который силится схватить ежа — и где его не тронет, везде уколется…»
При жизни Грибоедова комедия «Горе от ума» не была ни напечатана полностью, ни поставлена на сцене. «Первое начертание этой сценической поэмы, — с горечью писал Грибоедов, — как оно родилось во мне, было гораздо великолепнее и высшего значения, чем теперь в суетном наряде, в который я принужден был облечь его. Ребяческое удовольствие слышать стихи мои в театре, желание им успеха заставили меня портить мое создание сколько можно было». Но даже отрывки, появившиеся в альманахе Булгарина «Русская Талия на 1825 год», сделали Грибоедова знаменитым. Пьеса ходила по столице в бесчисленных списках, состоялись даже два нелегальных издания, выполненные, скорее всего, в каких-то полковых типографиях. Военные и штатские писари зарабатывали немалые деньги, копируя списки комедии. Все же первым отдельным изданием она вышла лишь в немецком переводе в 1831 году в Ревеле. Наконец, в 1833 году Николай I разрешил напечатать комедию в России — «чтобы лишить ее привлекательности запретного плода».
Ничего равного этой комедии Грибоедов больше не написал.
Может быть, не менее высокие достоинства отличали пьесы «1812 год», или «Грузинская ночь», или «Радомист и Зенобия», но они дошли до нас только в отрывках. «Сохранился план драмы «1812 год», — замечал В. Вересаев, — которую собирался написать Грибоедов. Героем драмы должен был быть крепостной человек М. Вот окончание плана. Москва уже во власти французов. «Село под Москвой. Является М. Всеобщее ополчение без дворян. Трусость служителей правительства. Зимние сцены преследования неприятеля и ужасных смертей. Подвиги М. Эпилог. Вильна. Отличия, искательства; вся поэзия великих подвигов исчезает. М. в пренебрежении у начальников. Отпускается восвояси с отеческими наставлениями к покорности и послушанию. Село или развалины Москвы. Прежние мерзости. М. возвращается под палку господина. Отчаяние, самоубийство». Так подойти в то время к «славной эпопее двенадцатого года» мог только писатель, настроенный очень революционно».
В январе 1825 года Грибоедов писал Катенину: «Искусство в том только и состоит, чтоб подделываться под дарование, а в ком более вытверженного, приобретенного потом и сидением искусства угождать теоретикам, т. е. делать глупости, в ком, говорю я, более способности удовлетворять школьным требованиям, условиям, привычкам, бабушкиным преданиям, нежели собственной творческой силы, — тот, если художник, разбей свою палитру, и кисть, резец или перо свое брось за окошко; знаю, что всякое ремесло имеет свои хитрости, но чем их менее, тем спорее дело, и не лучше ли вовсе без хитростей? Nugae difficiles. (Замысловатые пустяки). Я как живу, так и пишу свободно и свободно».
В мае 1825 года Грибоедов прибыл в Киев. Многие, тогда встречавшиеся с ним, отмечали мрачное настроение поэта. Он сам писал Бегичеву: «Скажи мне что-нибудь в отраду, я с некоторых пор мрачен до крайности. — Пора умереть! Не знаю, отчего это так долго тянется. Тоска неизвестная! Воля твоя, если это долго меня промучит, я никак не намерен вооружиться терпением, пускай оно остается добродетелью тяглого скота. Представь себе, что со мною повторилась та ипохондрия, которая выгнала меня из Грузии, но теперь в такой усиленной степени, как еще никогда не бывало… Ты, мой бесценный Степан, любишь меня тоже, как только брат может любить брата, но ты меня старее, опытнее и умнее; сделай одолжение, подай совет, чем мне себя избавить от сумасшествия или пистолета, а я чувствую, что то или другое у меня впереди…»
Общение с князем Трубецким, с другими членами тайного южного общества не привело Грибоедова к декабристам. Известны его слова: убийственная болтовня! Они были сказаны как раз в адрес тех самых «мудрецов, намечающих в пять минут все переустроить». Кроме того, рассеянный образ жизни поэта был слишком хорошо известен его друзьям. «Люди не часы, — писал он. — Кто всегда похож на себя и где найдется книга без противуречий?» Тем не менее в январе 1826 года Грибоедов был арестован в крепости Грозной, а уже 11 февраля находился на гауптвахте Главного штаба в Петербурге, где четыре месяца провел в заключении. Ходили слухи, что поэт был вовремя предупрежден об аресте генералом А.П. Ермоловым и успел уничтожить какие-то важные бумаги. Сам Грибоедов в Следственной комиссии и в личном письме царю полностью отрекся от участия в делах тайного общества, хотя не скрывал, что «брал участие в смелых суждениях насчет правительства». Несомненно, сыграло свою роль и заступничество генерала И.Ф. Паскевича, члена Следственной комиссии. Впрочем, отношение к арестованным, по крайней мере, к той их части, что содержались не в подвалах Петропавловской крепости, а на гауптвахте Главного Штаба, нельзя было назвать чрезмерно строгим. «Невозможно описать впечатления той неожиданности, которою я был поражен, — вспоминал позже полковник И.П. Липранди. — Открывается дверь, в передней два молодые солдата учебного карабинерного полка, без боевой амуниции; из прихожей стеклянная дверь, через нее я вижу несколько человек около стола за самоваром; все это во втором ночи пополуночи меня поражало. «Вот, господа, еще вам товарищ!» — сказал Жуковский; все глаза обратились на меня. Здесь сидели за чайным столом: бригадный генерал 18-й дивизии, Кольм; известный Грибоедов; адъютант Ермолова Воейков (оба привезенные с Кавказа), отставной подпоручик Генерального Штаба А.А. Тучков (старший брат бывшего в Москве генерал-губернатора) и предводитель дворянства Екатеринославской губернии Алексеев, человек около шестидесяти лет и, как оказалось, привезенный по ошибке вместо своего сына, гусара. Поздний чай произошел от того, что Воейков и Грибоедов были на допросе в комиссии, находящейся в крепости. Через час мы все были как старые знакомые. Предмет разговора понимается: вопросам, расспросам и взаимно сообщавшимся сведениям не было конца. Содержались мы за свой счет, обед брали из ресторации; позволено было выходить вечером с унтер-офицером для прогулки. Немногие, однако же, желали пользоваться сим; книг, набранных Грибоедовым от Булгарина, было много…»
Довольно скоро Грибоедов был освобожден — с полным «очистительным аттестатом». «Коллежский асессор Грибоедов не принадлежал к обществу (декабристов) и о существовании оного не знал, — сказано было в объяснительной записке, поданной императору. — Показание о нем сделано князем Евгением Оболенским 1-м со слов Рылеева; Рылеев же ответил, что имел намерение принять Грибоедова, но не видя его наклонность ко вступлению в общество, оставил свое намерение. Все прочие его членом не почитают».
Получив прогонные деньги, поэт сразу уезжает на Кавказ.
В июле 1826 года началась русско-персидская война, Грибоедов участвовал в военном походе на крепость Эривань. После падения крепости шах готов был на территориальные уступки, хотя боялся контрибуции. В результате сложных дипломатических переговоров в феврале 1828 года Персидская миссия заключила чрезвычайно важный для России Туркманчайский мир, по которому Персия навсегда уступала России Нахичеванское и Эриванское ханства и обязывалась уплатить 30 миллионов рублей контрибуции. Заслуги Грибоедова в заключении Туркманчайского мира были весьма заметны; именно его отправили в Петербург с Трактатом о мире. «Осмеливаюсь рекомендовать его, — писал императору генерал Паскевич, — как человека, который был для меня по политическим делам весьма полезен. Ему обязан я мыслью не приступать к заключению трактата прежде получения вперед части денег, и последствия доказали, что без сего долго бы мы не достигли в деле сем желаемого успеха».
15 марта 1828 года император принял Грибоедова. За успешные действия генерал Паскевич был пожалован званием графа Эриванского и миллионом рублей награды, а молодой дипломат — чином действительного статского советника, орденом Святой Анны 2-й степени с алмазами, медалью за персидскую войну и четырьмя тысячами червонцев. Все, казалось бы, складывалось для Грибоедова в высшей степени благоприятно, но некая тайная грусть мешала ему. «Случилось обедать с ним у Н.И. Греча, — вспоминал Полевой. — Входя в комнату, я увидел Грибоедова за фортепьяно; он аккомпанировал известному Този (у которого тогда еще был голос) и какому-то другому итальянцу. Дуэт кончился, и Грибоедов был окружен многими из своих знакомых, которые вошли во время игры, и не хотели прерывать музыки приветствиями к нему. Некоторые поздравляли его с успехами по службе и почестями, о чем ярко напоминали бриллианты, украшавшие грудь поэта. Другие желали знать, как он провел время в Персии. «Я там состарился, — отвечал Грибоедов, — не только загорел, почернел, почти лишился волос на голове, но и в душе не чувствую прежней молодости!» В словах его точно виден был какой-то грустный отзыв…» О том же писал и Бегичев, к которому перед возвращением на Кавказ заезжал Грибоедов. «Во время пребывания его у меня он был чрезвычайно мрачен, я ему заметил это, и он, взявши меня за руку, с глубокой горестью сказал: «Прощай, брат Степан, вряд ли мы с тобой более увидимся». — «К чему эти мысли и эта ипохондрия? — возразил я. — Ты бывал и в сражениях, но Бог тебя миловал». — «Я знаю персиян, — отвечал он. — Аллаяр-хан мой личный враг, он меня уходит! Не подарит он мне заключенного с персиянами мира».
Летом 1828 года, прибыв в Тифлис, Грибоедов женился на Нине Чавчавадзе.
«Никогда до этого, — писал один из первых биографов поэта Н.К. Пиксанов, — он не переживал глубокого и сильного чувства. Он даже выработал себе несколько пренебрежительный взгляд на женщин. «Я враг крикливого пола», — писал он однажды Бегичеву. «Чему от них можно научиться? — говаривал он. — Они не могут быть ни просвещенны без педантизма, ни чувствительны без жеманства. Рассудительность их сходит в недостойную расчетливость и самая чистота нравов — в нетерпимость и ханжество. Они чувствуют живо, но не глубоко. Судят остроумно, только без основания, и, быстро схватывая подробности, едва ли могут постичь, обнять целое. Есть исключения, зато они редки; и какой дорогой ценой, какою потерею времени должно покупать приближение к этим феноменам! Словом, женщины сносны и занимательны только для влюбленных».
Благодаря своей невесте Грибоедов убедился, что во многом ошибался в отношении женщин. Правда, из-за пароксизма лихорадки, охватившей его во время бракосочетания, он уронил на пол обручальное кольцо, что смутило многих, но впервые поэт чувствовал рядом с собой по-настоящему любимого человека. Вместе с женой в начале октября прибыл он в Тавриз. Данное ему поручение было очень трудным: взыскать с персов полностью контрибуцию за прошлую войну. Он несколько раз писал в Петербург, что персидская казна пуста, а страна разорена и не следует доводить персов до крайности непомерными денежными требованиями, однако ответ из Петербурга был всегда один: взыскивать! С этой целью, оставив в Тавризе беременную жену, Грибоедов отправился в Тегеран.
О событиях, разыгравшихся в столице Персии, рассказал позже единственный уцелевший в той кровавой резне человек — первый секретарь русской миссии И.С. Мальцов. С его слов известно, что «при дворе шаха, в качестве одного из самых доверенных чиновников, ведавших делами гарема, служил армянин Ходжа Мирза-Якуб Маркарьян». Это был выдающийся человек по уму, образованию и характеру, и жил он в Персии давно, уже около двадцати лет, даже принял магометанство, хотя втайне оставался христианином и мечтал вернуться на родину. Воспользовавшись пребыванием русской миссии в Тегеране, Мирза-Якуб поздно вечером явился к Грибоедову и попросил отправить его в Эривань. Грибоедов ответил, что министр русского императора оказывает свое покровительство всегда гласно, на основании подписанного трактата, и что обращаться к нему, как к официальному посланнику, надо явно, днем, а не ночью. Мирза-Якуб ушел, но на другой день вновь явился с той же просьбой. Напрасно Грибоедов уговаривал его остаться в Тегеране, где он все еще пользуется властью и почетом, тогда как в Эривани сразу потеряет всякий вес и значение, — Мирза-Якуб стоял на своем, и Грибоедов вынужден был оставить его в доме миссии. «Он (Грибоедов) послал человека взять оставшееся в доме Мирзы-Якуба имущество, — писал позже Мальцов, — но когда вещи были уже навьючены, пришли ферраши Манучер-хана, которые увели вьюки Мирзы-Якуба к своему господину. Шах разгневался; весь двор возопил, как будто случилось величайшее народное бедствие. В день двадцать раз приходили посланцы от шаха с самыми нелепыми представлениями; они говорили, что ходжа (евнух) то же, что жена шахская, и что следовательно посланник отнял жену у шаха из его эндеруна. Грибоедов отвечал, что Мирза-Якуб, на основании трактата, теперь русский подданный, и что посланник русский не имеет права выдать его, ни отказать ему в своем покровительстве. Персияне, увидев, что они ничего не возьмут убедительною своею логикой, прибегли к другому средству; они возвели огромные денежные требования на Мирзу-Якуба и сказали, что он обворовал казну шаха и потому отпущен быть не может. Для приведения в ясность всего дела, Грибоедов отправил его вместе с переводчиком Шах-Назаровым к Манучер-хану. Комната была наполнена ходжами, которые ругали Мирзу-Якуба и плевали ему в лицо. «Точно, я виноват, — говорил Мирза-Якуб Манучер-хану. — Виноват, что первый отхожу от шаха, но ты сам скоро за мной последуешь». Таким образом, в этот раз, кроме ругательства, ничего не последовало.
На другой день посланник был у шаха и согласился на предложение его высочества разобрать дело Мирзы-Якуба с муэтемедом и Мирза-Абдул-Хаса-ханом; но сие совещание отлагалось со дня на день, до тех пор, пока смерть посланника и Мирзы-Якуба сделали оное невозможным. Между тем дошло до сведения муджтехида (высшее духовное лицо) Мирзы-Месхида, что Мирза-Якуб ругает мусульманскую веру. «Как? — говорил муджтехид. — Этот человек 20 лет был в нашей вере, читал наши книги и теперь поедет в Россию, надругается над нашею верою; он изменник, неверный и повинен смерти!» Также о женщинах (бежавших из гарема в русскую миссию) доложили ему, что их насильно удерживают в нашем доме и принуждают будто бы отступиться от мусульманской веры. Мирза-Месих отправил ахундов к Шахзадэ-Зилли-султану (губернатору Тегерана); они сказали ему: «Не мы писали мирный договор с Россией, и не потерпим, чтобы русские разрушали нашу веру; доложите шаху, чтобы нам непременно возвратили пленных». Зилли-султан просил их повременить, обещал обо всем донести шаху. Ахунды пошли домой и дорогой говорили народу: «Запирайте завтра базар и собирайтесь в мечетях; там услышите наше слово!»
Наступило роковое 30 число января. Базар был заперт, с самого утра народ собирался в мечети. «Идите в дом русского посланника, отбирайте пленных, убейте Мирзу-Якуба и Рустема!» — грузина, находившегося в услужении у посланника. Тысячи народа с обнаженными кинжалами вторгнулись в наш дом и кидали каменья. Я видел, как в это время пробежал через двор коллежский асессор князь Соломон Меликов, посланный к Грибоедову дядею его Манучер-ханом; народ кидал в него каменьями и вслед за ним помчался на второй и третий двор, где находились пленные и посланник. Все крыши были уставлены свирепствующей чернью, которая лютыми криками изъявляла радость и торжество свое. Караульные сарбазы не имели при себе зарядов, бросились за ружьями своими, которые были складены на чердаке и уже растащены народом. С час казаки наши отстреливались, тут повсеместно началось кровопролитие. Посланник, полагая сперва, что народ желает только отобрать пленных, велел трем казакам, стоявшим у него на часах, выстрелить холостыми зарядами, и тогда только приказал заряжать пистолеты пулями, когда увидел, что на дворе начали резать людей наших. Около 15 человек из чиновников и прислуги собрались в комнате посланника и мужественно защищались у дверей. Пытавшиеся вторгнуться силою были изрублены шашками, но в это самое время запылал потолок комнаты, служившей последним убежищем русским; все находившиеся там были убиты низверженными сверху каменьями, ружейными выстрелами и кинжальными ударами ворвавшейся в комнату черни. Начался грабеж; я видел, как персияне выносили на двор добычу и с криком и дракою делили оную между собою. Деньги, бумаги, журналы миссии, — все было разграблено». Труп Грибоедова выволокли наружу и долго с издевательствами таскали по улицам Тегерана. Обезображенное тело было узнано только по сведенному когда-то от пули Якубовича мизинцу левой руки.
Останки Грибоедова перевозили в русские пределы крайне медленно.
Только 2 мая гроб прибыл в Нахичевань. А 11 июня, неподалеку от крепости Гергеры, произошла знаменательная встреча, описанная Пушкиным: «Я переехал через реку. Два вола, впряженные в арбу, подымались по крутой дороге. Несколько грузин сопровождали арбу. «Откуда вы?» — спросил я. — «Из Тегерана». — «Что вы везете?» — «Грибоеда».
Нина Чавчавадзе похоронила мужа в Тифлисе — в монастыре святого Давида. Впоследствии она поставила над могилой скульптурный памятник, начертав на нем: «Ум и дела твои бессмертны в памяти русских, но для чего пережила тебя любовь моя». Официальная миссия, возглавляемая внуком персидского шаха Хосров-Мирзой, принесла не только официальные извинения России за смерть ее посланника, но и преподнесла Николаю I один из самых знаменитых драгоценных камней мира — алмаз «Шах». В некотором смысле то была цена крови поэта.

Комментариев к записи Грибоедов Александр Сергеевич 4 (15) января 1795 года — 30 января (12 февраля) 1829 года нет

Верлен Поль 30 марта 1844 года — 8 января 1896 года 14/03/2017

Верлен Поль 30 марта 1844 года — 8 января 1896 года
Верлен Поль 30 марта 1844 года — 8 января 1896 года

Верлен Поль
30 марта 1844 года — 8 января 1896 года

Великий французский поэт Поль Верлен получил широкую известность благодаря своим произведениям, богемному образу жизни и бисексуальным любовным связям, в том числе и с известным поэтом Рембо.
Его отец был армейским офицером, а мать про стой, не очень образованной женщиной. Верлен был единственным ребенком в семье. До появления на свет Верлена его мать трижды рожала, но все три раза дети оказывались мертворожденными. Неудивительно поэтому, что мать очень любила и баловала своего единственного сына и уделяла ему все свое время. На протяжении всей своей жизни Верлен оставался любимцем матери — слабым, безвольным и безответственным, требовательным и противоречивым.
Верлен рассказывал позже, что в нем «проснулась чувственность», когда ему было 12 или 13 лет, однако его внешность и неряшливость вызывали скорее антипатию, чем какие-то теплые чувства. У него было широкое плоское лицо с маленькими глазами, почти спрятанными под густыми бровями. Его дразнили дети, а один из учителей как-то заявил, что Верлен выглядит, как какой-нибудь преступник-дегенерат. В школе Верлена всегда привлекали мальчики из более младших классов, с которыми он заводил «горячую дружбу». Примерно в 17-летнем возрасте Верлен стал часто пользоваться услугами проституток. В нем проявилась и тяга к алкоголю. Его любимым напитком стал ядовито-зеленый абсент. После продолжительного периода веселой распутной жизни Верлен познакомился с молодой девушкой, которая казалась ему примером девственной чистоты. В 1870 году он женился на ней. Верлен на какое-то время остепенился и даже устроился на работу. Начало франко-прусской войны и прибытие в Париж Артура Рембо в 1871 году навсегда покончили в жизни Верлена со всем тем, что содержало какой-то намек на буржуазную респектабельность. Связь Верлена с Рембо продолжалась два года. После этого Верлен провел полтора года в заключении за нападение на Рембо с целью убийства. В тюрьме Верлен утешал себя религией.
Выйдя на свободу, Верлен стал сексуальным бродягой, переходя от одной любовной связи к другой. Насилие чередовалось у него с раскаянием, трезвость с пьянством и развратом, многочисленные ссоры со столь же регулярными и частыми примирениями. Все это находило отражение в поэзии Верлена. Со своей матерью Верлен поддержи вал тесные отношения, в которых переплелись и любовь, и ненависть. После смерти матери в 1886 году Верлен впервые после своей женитьбы вновь вернулся к гетеросексуальным связям. Состояние его здоровья резко ухудшилось. Он страдал от цирроза печени, болезни сердца и того, что он сам называл «больная нога», что было, вероятно, результатом третичного сифилиса. Большую часть последних лет своей жизни Верлен провел в раз личных больницах и клиниках. За ним ухаживали как за знаменитостью, и он чувствовал себя счастливым человеком. Незадолго до того, как Верлен умер от воспаления легких, его избрали «королем поэтов», самым великим из всех живущих поэтов Франции. Для Верлена это была любовь с первого взгляда, когда он познакомился с 16-летней Матильдой Моте, которая восхищалась его стихами и не считала самого Верлена уродливым. Позже Матильда написала о том, что влюбленный Верлен был таким счастливым, что «он перестал быть уродливым, а я даже вспомнила о сказке «Аленький цветочек», в которой любовь превращает чудовище в принца-красавца». На протяжении всех 10 месяцев, пока они были помолвлены, Верлен оставался преданным и целомудренным. Он писал банальные стихи, в которых прославлял и идеализировал любовь. Женитьба, однако, очень быстро расставила все по своим местам. «Красавица» оказалась пустой и тщеславной, а «Принц» опять превратился в «чудовище». Верлен стал много пить, у него появились пугающие всплески дикой агрессивности, которые, впрочем, чередовались с про явлением искренней нежности. Однажды в порыве гнева он попытался поджечь волосы на голове своей жены, а в другой раз в ярости швырнул своего новорожденного сына так, что тот ударился о стену. В конце концов, он просто сбежал из дома с 17-летним поэтом Рембо. После безуспешной по пытки соблазнить своего собственного мужа и по пытаться таким образом вернуть его домой, Матильда развелась с Верленом. Со дня их первой встречи прошло лишь три года.
Рембо был гениальным мальчиком французской поэзии, прекрасным, не по годам хорошо знающим жизнь юношей, который писал необыкновенно оригинальные стихи. Он был, к тому же, еще и неисправимым хулиганом, жестоким извращенцем и садистом. Его теория о необходимости испытания на себе всех форм любви, страдания и безумия для того, чтобы найти поэтическую «истину», превращала его в желанную сексуальную добычу для Верлена. Рембо сначала отправил Верлену свои стихи и рекомендательное письмо, а затем и сам приехал в Париж, оборванный, грязный и без гроша в кармане. Верлен вначале поселил его в доме родственников своей жены, где и сам жил в то время. Затем Верлен стал устраивать Рембо в до мах всех своих друзей по очереди. Один из них, музыкант-гомосексуалист, привил Рембо любовь к гашишу. День и ночь оба поэта веселились и пировали. На публике они специально вели себя очень провокационно, оказывая друг другу знаки любви и внимания. Наедине Верлен и Рембо проводили «ночи Геркулеса», занимаясь тем, что они сами называли «любовью тигров». Из них двоих Рембо явно был доминирующим партнером. Верлен, который сам считал себя «женственным» человеком, ищущим любви и защиты, был просто очарован этим «юным Казановой», с его неотразимым сочетанием красоты, гениальности и насилия. Рембо однажды полоснул Верлена ножом, чтобы раз влечься и проверить заодно свое могущество над старшим товарищем. Он также постоянно насмехался над «супружеской респектабельностью» Верлена. В июле 1872 года Верлен оставил семью и уехал из Франции вместе с Рембо. По всей вероятности, мать Верлена оказала им финансовую по мощь, поскольку она ревновала Верлена к Матильде. Верлен и Рембо путешествовали почти год. Этот год стал для Верлена самым счастливым в его жизни. Он позже вспоминал этот год «интенсивно, всем своим существом». Сначала они путешествовали по Бельгии, а затем перебрались в Лондон, где стали жить в самых дешевых гостиницах. Иногда они пытались зарабатывать на жизнь, давая уроки французского языка. В основном же они жили на те деньги, которые присылала им мать Верлена и которая позже подсчитала, что Рембо обошелся ей в 30000 франков.
Это был период подъема творческой активности Верлена. Вскоре, впрочем, отношения между ними стали портиться. Они все чаще стали ссориться, поскольку Рембо надоело быть в постоянной зависимости от своего старшего товарища-поэта. Вер лен, не в состоянии более выносить накаленной до предела обстановки, внезапно покинул Лондон и уехал в Брюссель в июле 1873 года. Он разослал письма с уведомлением о том, что собирается покончить жизнь самоубийством, всем лицам, которых это могло касаться, включая свою бывшую жену, и стал ждать, кто из них и когда его спасет. Первой примчалась мать Верлена, за которой приехал и весьма агрессивно настроенный Рембо. Во время пьяного эмоционального разбирательства, переросшего в ссору, Верлен схватил пистолет, с помощью которого собирался покончить жизнь самоубийством, и выстрелил в Рембо, ранив его в кисть руки. Рембо обратился за помощью в полицию, опасаясь повторного нападения со стороны Верлена. Верлен был арестован. Во время медицинского обследования были найдены доказательства его участия в гомосексуальных половых актах. Верлен был приговорен к двум годам тюремного заключения за попытку убийства.
Верлен оказался на свободе в январе 1875 года. Его выпустили из тюрьмы за полгода до окончания срока за примерное поведение. Поэт сразу же разыскал Рембо и стал опять домогаться его дружбы. Тот ответил на ухаживания Верлена тем, что избегал его и однажды оставил в бессознательном состоянии около дороги. Рембо вскоре забросил поэзию и стал неуемным искателем приключений. Он умер от рака в 1891 году в 36-летнем возрасте. Верлен не затаил зла на Рембо и до последних своих дней считал годы, проведенные с ним, интеллектуальной, эмоциональной и физической вер шиной своей жизни, когда удовлетворение, получаемое от общения с Рембо, было таким глубоким и интенсивным, что граничило с болью.
В 1879 году, когда Верлен работал учителем в провинциальной школе, он познакомился с молодым студентом, который своей наглостью напоминал ему Рембо. 19-летний Люстен Летинуа был красивым, честным, откровенным и прямым крестьянским парнем. Он принял проявление знаков внимания и финансовую поддержку от 35-летнего поэта, хотя и заявил одному из своих друзей, что было бы лучше, если бы они никогда не встретились. Верлен рассказывал всем сентиментальную историю о том, что Люсьен является его приемным сыном. Он взял его с собой в Англию и стал платить за его проживание в Лондоне, а сам начал работать преподавателем в графстве Хэмпшир. Верлен бро сил свою должность и примчался в Лондон спасать Люсьена, когда до него дошли слухи о том, что его «приемный сын» влюбился в молоденькую англичанку. Затем Верлен купил во Франции ферму и поселил на ней всю семью Люсьена для того, чтобы они на ней жили и работали. Эта романтика сельской жизни вскоре закончилась полным банкротством. Когда Люсьен ушел в армию, Верлен стал писать стихи о «красивом бодром солдате». Не смотря ни на что, Верлен, укрепив свою волю об ращением к религии во время тюремного заключения, по всей вероятности, сумел удержаться от сексуального совращения своего «сына». Когда Люсь ен умер от брюшного тифа в 1883 году, Верлен похоронил его в гробу, обернутом девственно белой тканью. После похорон он на какое-то время с головой ушел в пьянство и гомосексуальное бродяжничество.
После смерти матери Верлен провел последние годы своей жизни — когда не находился на лечение в какой-нибудь больнице — с двумя стареющими проститутками. И Филомена Буден, и Южен Кранц, с которыми попеременно жил Верлен, были грязными и неряшливыми. Они удовлетворяли его сексуальные инстинкты и стимулировали его мазохизм, ссорясь и ругаясь с ним, а иногда и избивая его. Они были жадными и требовали, чтобы он по чаще писал стихи. Листки со стихами они вырывали у него из рук и тут же бежали их продавать.
Южени была с Верленом, когда он умер. Она руководила его похоронами с траурной повязкой вдовы. Затем стала бойко торговать поддельными литературными сувенирами, а пьянство на заработанные таким образом деньги быстро свело ее в могилу.

Комментариев к записи Верлен Поль 30 марта 1844 года — 8 января 1896 года нет

Барни Натали 31 октября 1876 года — 12 февраля 1972 года 08/03/2017

Барни Натали 31 октября 1876 года - 12 февраля 1972 года
Барни Натали 31 октября 1876 года - 12 февраля 1972 года

Барни Натали
31 октября 1876 года — 12 февраля 1972 года

Натали Барни, писательница и поэтесса, была одной из известейших лесбиянок своего времени и широко прославилась своими интрижками и любовными связями с самыми красивыми и знаменитыми женщинами, а также своим салоном, который на протяжении 60 лет посещали представители международной культурной и интеллектуальной элиты. Натали часто называли «Амазонкой» после того, как ее обессмертила под этим именем Реми де Гурмон в своих «Письмах к Амазонке».
Натали родилась и провела детство в городе Цинциннати. У нее с раннего детства проявилась любовь ко всему французскому. Французским языком, например, она в совершенстве овладела почти одновременно с родным английским. Она родилась в семье с баснословным состоянием. Ее дедушки и по отцовской, и по материнской линии были крупными промышленными магнатами. Уже в детстве родители часто вывозили Натали за границу, а когда ей исполнилось 11 лет, ее поместили в школу-интернат во Франции. Именно там девочка осознала, что она лесбиянка. Вернувшись в Америку, Натали провела несколько лет в Вашингтоне, вращаясь там, в великосветских кругах, пока родители не разрешили ей отправиться на постоянное место жительства в Париж. В 32-летнем возрасте она купила там дом на улице Жакоб, и именно в этом доме позже она организовала свой блестящий литературный салон. Он был известен своими необыкновенно вкусными бутербродами и шоколадными тортами, а также тем, что его регулярно посещали Анатоль Франс, Андре Жид, Гертруда Штайн и Эзра Паунд. Однажды появилась Мата Хари верхом на украшенной драгоценностями белой лошади и совершенно нагая.
Большая часть литературных произведений Натали Барни благосклонно принимались и публикой, и критиками. И все же Натали была во многом очень похожа на своего друга Оскара Уайлда, который сказал однажды: «В свою жизнь я вложил свой гений; в свои же произведения я вложил лишь свой талант». Влияние литературного таланта Натали испытали на себе такие известные французские поэтессы как Луан де Пужи и Рене Вивьен. Натали всегда была волевой, собранной и независимой. Жизнь свою она рассматривала как бесконечную цепь любовных приключений. Она была чрезвычайно чувственной и уже в детстве довольно часто мастурбировала в ванне. Однажды она сказа¬ла: «Да, уже в 12 лет я точно знала, что мне нравится, и я твердо решила, что ничто и никогда уже не повлияет на мои вкусы и пристрастия». Ее трудно было назвать красавицей, но она останавливала на себе взгляды мужчин своей необычной и привлекательной внешностью. Одежда Натали почти всегда была ослепительно белой. Многие мужчины старательно пытались ухаживать за ней, но Натали оставалась «другом для мужчин, любовницей для женщин». Ей нравились по-настоящему женственные женщины, и однажды она заметила по этому поводу: «Зачем стараться хоть в чем-то походить на наших врагов?» Сексом она любила заниматься в любое время суток и в любых условиях и обстоятельствах: в лесу и на берегу реки, в театральной ложе и в автомобиле. В ней всегда жила нестерпимая жажда завоевать сердце любой понравившейся ей женщины. Иногда любовницы Натали, устав от ее многочисленных измен, пытались порвать с ней отношения. Успеха в этом добивались очень немногие. Одна из ее бывших любовниц, которая навсегда отказалась от сексуальных связей с женщинами и даже вышла замуж (за мужчину, естественно), случайно встретив Натали несколько лет спустя, позже сказала: «На несколько минут я просто забылась и совершила сладкий грех, полностью отдавшись ее ласкам…»
Более или менее продолжительные сексуальные отношения Натали поддерживала в своей жизни с более чем 40 партнершами, не считая бесчисленных коротких любовных связей со случайно встреченными женщинами. Первая сексуальная связь была у нее в 16 лет. Первой же любовной историей, которой она прославилась, была ее связь со знаменитой красавицей, поэтессой Лианой де Пужи. Натали было 22 года, когда она познакомилась с Лианой, начала за ней ухаживать и, наконец, завоевала ее душу и тело. Лиана была тогда самой знаменитой куртизанкой и в перерывах между своими любовными связями с принцами, графами и другими мужчинами из высшего свет она начала делить свою постель с Натали, предпочитая все больше времени отдавать именно ей. Несколько лет спустя, когда Лиана уже была замужем за принцем, она при встречах позволяла Натали ласкать себя только выше талии. Натали позже писала, что Лиана была в ее жизни самым большим чувственным наслаждением, а Лиана несколько ханжески назвала Натали своим «величайшим грехом». Однажды, когда Лиана отдавала свое время очередному избраннику из высшего света, Натали познакомилась с Рене Вивьен, блестящей поэтессой, и влюбилась в нее. Рене мучила навязчивая идея преждевременной смерти. Она тяжело переносила измены Натали и неоднократно пыталась с ней порвать. В подобных случаях Натали прибегала, например, к таким невинным шуткам: она одевалась во все белое, и ее доставляли к дверям дома Рене в белом гробу. Рене в конце концов привыкла к выходкам Натали, и научилась не обращать на них никакого внимания. Через несколько лет Рене умерла от того, что ее подруги назвали «добровольным увяданием». В последние дни жизни Рене весила около 30 килограммов. Натали после ее смерти укрепила свою репутацию роковой женщины.
После Рене Вивьен у Натали было много других любовниц. Иногда сразу несколько из них жили одновременно в ее доме на улице Жакоб. Величайшей ее проблемой было поддержание мира в своем гареме. Долли Уайлд, например, которая и умом, и внешностью напоминала своего дядю Оскара Уайлда, тяжело переживала измены Натали, и начинала тогда злоупотреблять алкогольными напитками и наркотиками, а однажды даже вскрыла себе вены на руках. Ее с трудом спасли. Долли, тем не менее, была изгнана из дома Натали, когда этого потребовала ревнивая Ромен Брукс, молодая американка, проживающая в Париже и изучающая там живопись. Когда говорила Ромен, Натали повиновалась.
С Ромен у Натали была самая продолжительная и самая серьезная связь. Они повстречались, когда обеим было уже под сорок, и прожили вместе, иногда расставаясь, затем сходясь опять, почти 50 лет. Но и в пожилом возрасте Натали не могла отказать себе в удовольствии и часто проводила время с женщинами. Когда ей было 82 года, она познакомилась с 58-летней женой отставного посла, которая никогда прежде не имела сексуальных отношений с женщинами, и соблазнила ее. Эти отношения Ромен покорно сносила 11 лет, а затем в 94-летнем возрасте она навсегда покинула ее. Ромен умерла через 2 года, а еще через два года умерла и Натали. Похороны Натали, как и все ее салоны, состоялись в пятницу.

Комментариев к записи Барни Натали 31 октября 1876 года — 12 февраля 1972 года нет

Брехт Бертольд 10 февраля 1898 — 14 августа 1956

Брехт Бертольд 10 февраля 1898 - 14 августа 1956
Брехт Бертольд 10 февраля 1898 - 14 августа 1956

Брехт Бертольд
10 февраля 1898 — 14 августа 1956

Бертольд Брехт — немецкий драматург и поэт, одна из наиболее влиятельных фигур в театральном искусстве XX века. Инсценировал «Оперу нищего» Джона Гея под названием «Трехгрошовая опера» (1928). Позже созданы пьесы «Мамаша Кураж» (1941) и «Кавказский меловой круг» (1948). Будучи антифашистом, покинул Германию в 1933-м, жил в Скандинавии и США. После второй мировой войны получил гражданство Австрии; в 1949 году основал театральную труппу «Берлинский ансамбль» в ГДР. Среди его работ: «Жизнь Галилея» (1938-1939), «Добрый человек из Сезуана» (1938-1940), «Карьера Артура Уи» (1941) и др. Лауреат международной Ленинской премии (1954).
Вот уже тридцать лет, как Брехт причислен к классикам. И даже к почитаемым классикам. Убежденный марксист стремился создать «эпическую драму», свободную от «колебания и безверия», характерных для театра, и внушить зрителям активное и критическое отношение к происходящему на сцене. Его ставят повсюду. От его имени театральными критиками образован эпитет — «брехтовский», что означает — рациональный, сохраняющий дистанцию по отношению к реальности, блестяще язвительный в своем анализе человеческих отношений.
Англичанин Джон Фуэджи, неутомимый исследователь биографии Бертольда Брехта, попытался доказать, что Брехт не являлся единственным автором своих сочинений, что свои лучшие пьесы он создавал не самостоятельно, а используя целый «гарем любовниц», которые и позволяли ему доводить начатое до конца. Еще в 1987 году исследователь опубликовал в университетском издательстве Кембриджа документированный портрет немецкого драматурга. Уже тогда он приводил факты, позволяющие думать, что, начиная с 1920-х годов, многие из женщин, которые были близки с Брехтом, одновременно работали с ним и на него. Попытался раскрыть тайну личности Бертольда Брехта и российский писатель Юрий Оклянский, посвятивший немецкому драматургу книгу «Гарем Бертольда Брехта». Он начал заниматься исследованием личной жизни Брехта еще в 1970-е годы.
«Я была, наверное, единственной женщиной, с которой у него не было физической близости, — призналась Ю. Оклянскому режиссер из Риги Анна Эрнестовна (Ася) Лацис. — Хотя он, конечно, и делал заходы… Да-а… А Брехт, несмотря на бесконечные свои похождения и множество любовниц, был человек нежного сердца. Когда он с кем-то спал, то делал из этой женщины большого человека».
Виланд Герцфельде, основатель знаменитого издательства «Малик», как-то заметил: «Бертольд Брехт был маркузианцем, своего рода предшественником сексуальной революции. И даже, как видно теперь, одним из ее пророков. Всем наслаждениям жизни этот искатель истины предпочитал два сладострастия — сладострастие новой мысли и сладострастие любви…»
Из увлечений юности Брехта прежде всего следует упомянуть дочь аугсбургского врача Паулу Банхольцер («Би»), которая в 1919 году родила ему сына Франка… Чуть позже его сердце покоряет темнокожая студентка медицинского института в Аугсбурге Хедди Кун («темнокожая Хе»).
В 1920 году любовница Брехта Дора Манхайм («фрейлен До») познакомила его со своей подругой Элизабет Гауптман — наполовину англичанкой, наполовину немкой. В ту пору Брехт выглядел как молодой волк, худой и остроумный, марксист по убеждениям, стригущийся наголо и позирующий перед фотографами в кожаном пальто. В зубах у него — неизменная сигара победителя, вокруг него — свита поклонников. Он дружил с кинематографистами, хореографами, музыкантами. Элизабет Гауптман помогала ему в написании «Ваала» — пламенного манифеста, который произвел переворот во всем тогдашнем театре. Эта удивительная молодая женщина, переводчица с английского, делила с Брехтом и постель, и письменный стол. «Секс в обмен на текст», — как резюмировал исследователь, придумав эту весьма емкую, хотя и грубую формулу. Фуэджи утверждал, что 85 процентов рукописи «Трехгрошовой оперы» — дело рук соавторши Брехта. А что касается «Святой Иоанны скотобоен», то тут и все 100 процентов принадлежат перу Гауптман. По мнению Фуэджи, те, кого «клыкастый вампир в пролетарской робе» укладывал в постель, и написали его лучшие сочинения. С этим решительно не согласно большинство исследователей творчества немецкого драматурга.
В 1922 году Брехт женился на мюнхенской оперной певице Марианне Цофф (после двух ее беременностей). Правда, брак оказался недолгим. Их дочь Ханне Хиоб стала впоследствии исполнительницей ролей в пьесах своего отца. В том же 1922 году драматург познакомился с актрисой Каролой Неер. Когда Брехт брал гитару и резким голосом пел свои баллады, Марианна Цофф, высокая полная брюнетка, несмотря на свой уже округлившийся живот, проявляла признаки беспокойства и отыскивала взглядом возможных соперниц. Потенциальной из них была Карола Неер («Женщина-Персик»). Их любовный роман начался несколько лет спустя…
В своих фантазиях 24-летний Брехт ощущал себя «Тигром городских джунглей». Его сопровождали два близких друга — драматург Арнольт Броннен (Черная пантера) и самый давний и неразлучный друг Брехта, его одноклассник по аугсбургской гимназии по кличке Тигр Кас, у которого позднее проявились гомосексуальные наклонности. После совместной поездки с Тигром Касом в Альпы Брехт записал в дневнике: «Лучше с приятелем, чем с девчонкой». С Черной пантерой тоже, судя по всему, было лучше. Все три «тигра» спешили изведать все соблазны пороков. Вскоре к ним присоединилась мюнхенская «старшая сестра», некая Герда, удовлетворявшая сексуальные аппетиты друзей. «Тигры» посещали дом «дяди Фейхтвангера», известного писателя. Здесь Брехт покорил баварскую писательницу Мари-Луизу Фляйсер, которая позже стала его безотказной сотрудницей.
В 1924 году вне конкуренции оказалась Елена Вайгель (Эллен-бестия), которая родила драматургу сына Стефана, а через пять лет в ультимативной форме потребовала (и получила!) статус главной жены. В результате этого брака покинула Берлин Мари-Луиза Фляйсер, а член компартии Германии Элизабет Гауптман пыталась покончить жизнь самоубийством. Возврат Каролы Неер ознаменовался драматической сценой на вокзале: после сообщения Брехта о своей женитьбе актриса хлестанула его подаренными розами…
В дневнике в 1927 году Бертольд писал: «Сладострастие было единственным, что во мне неутолимо, но слишком длинны паузы, которых оно требует. Если бы можно было поглощать высший взлет и оргазм почти без перерыва! Год сношаться или год думать! Но, возможно, это конструктивная ошибка — обращать думание в сладострастие; возможно, все предназначено на что-то другое. За одну сильную мысль я готов пожертвовать любой женщиной, почти любой».
В конце 1920-х годов Брехт симпатизировал советскому искусству. В Германию приезжал Сергей Эйзенштейн, чей «лучший фильм всех времен и народов» «Броненосец Потемкин» был запрещен немецкой цензурой. Брехт познакомился с теоретиком ЛЕФа Сергеем Третьяковым, который стал переводчиком его пьес на русский язык. Немецкий драматург, в свою очередь, взялся за обработку и постановку пьесы русского секс-революциониста. В пьесе Третьякова «Хочу ребенка» героиня, советская интеллектуалка и феминистка, не признает любви, а ждет от мужчины только оплодотворения. В 1930 году в Берлине прошли гастроли театра Мейерхольда. Брехт стал своим в коммунистической среде. В партию вступили его подруги — Гауптман, Вайгель, Штеффин… Но не Брехт!
Маргарет Штеффин повстречалась на пути Брехта в 1930 году. Штеффин, дочь каменщика с берлинской окраины, знала шесть иностранных языков, обладала врожденной музыкальностью, несомненными артистическими и литературными способностями — иными словами, ей, вероятно, было вполне по силам воплотить свое дарование в нечто значительное, в такое произведение либо драматургии, либо поэзии, которому бы оказалась суждена жизнь более долгая, чем его создателю. Впрочем, свой жизненный и творческий путь Штеффин избрала сама, избрала вполне сознательно, по собственной воле отрекшись от доли творца и выбрав для себя участь сотворца Брехта.
Она была стенографисткой, делопроизводителем, референтом… Только двух людей из своего окружения Брехт называл своими учителями: Фейхтвангера и Штеффин. Эта хрупкая белокурая женщина одевалась скромно, участвовала сначала в левом молодежном движении, затем вступила в Компартию. Почти десять лет продолжалось ее сотрудничество с Бертольтом Брехтом. На обороте титульных листов его шести пьес, вошедших в состав изданного у нас собрания сочинений писателя, мелким шрифтом набрано: «В сотрудничестве с М. Штеффин». Это, прежде всего, «Жизнь Галилея», затем «Карьера Артуро Уи», «Страх и отчаяние в Третьей империи», «Горации и Куриации», «Винтовки Тересы Карар», «Допрос Лукулла». Кроме того, по мнению литературоведа из Германии Ганса Бунге, то, что Маргарет Штеффин внесла в «Трехгрошовую оперу» и «Дела господина Юлия Цезаря», неотделимо от написанного Брехтом.
Ее вклад в творческий капитал знаменитого писателя этим не исчерпывается. Она участвовала в создании других пьес Брехта, переводила вместе с ним «Воспоминания» Мартина Андерсена-Нексе, была непременным и усерднейшим помощником в издательских делах, требующих кропотливого и неблагодарного труда. Она, наконец, не один год была настоящей связной двух культур, пропагандируя в Советском Союзе Брехта как замечательное явление немецкого революционного искусства.
Эти же десять лет по количеству сделанного ею для себя дали результат, не сопоставимый с тем, что сделано для Брехта. Детская пьеса «Ангел-хранитель» и, может быть, еще одна-две пьесы для детей, несколько рассказов, стихи — все! Правда, вряд ли могло быть иначе. Огромная нагрузка, связанная с творческими заботами Брехта, год от года подтачивающая силы болезнь, крайне непростые обстоятельства личной жизни — с учетом всего этого можно лишь подивиться стойкости Маргарет Штеффин, ее мужеству, терпению и воле.
Тайна и отправная точка отношений Маргарет Штеффин и Брехта заключены в слове «любовь»; Штеффин любила Брехта, и ее верное, буквально до гробовой доски литературное служение ему, ее война за Брехта, ее пропаганда Брехта, ее бескорыстное участие в его романах, пьесах и переводах явились, надо полагать, во многом лишь средством выражения ее любви. Она писала: «Я любила любовь. Но любовь не такую: «Скоро ли мы сделаем мальчика?» Думая об этом, я ненавидела подобную размазню. Когда любовь не приносит радости. За четыре года я только однажды ощутила сходный страстный восторг, сходное наслаждение. Но что это было такое, я не знала. Ведь это мелькнуло во сне и, значит, не происходило со мной никогда. А теперь мы тут. Люблю ли я тебя, сама не знаю. Однако остаться с тобой желаю каждую ночь. Едва ты касаешься меня, мне уже хочется лечь. Ни стыд, ни оглядка не противятся этому. Все заслоняет другое…»
Однажды она застала своего возлюбленного на диване с Рут Берлау в недвусмысленной позе. Брехту удалось помирить двух своих любовниц весьма необычным способом: по его просьбе Штеффин стала переводить роман Рут на немецкий, а Берлау, в свою очередь, занялась устройством пьесы Греты «Если бы он имел ангела-хранителя» в местные датские театры…
Маргарет Штеффин умерла в Москве летом 1941 года, за восемнадцать дней до начала войны. У нее был туберкулез в последней стадии, и врачи, поражаясь стойкости ее духа и страстному желанию жить, могли лишь облегчить ее страдания — до той минуты, когда, крепко сжав руку лечащего доктора, она перестала дышать. Телеграмма об ее кончине была отправлена во Владивосток: «транзитнику Брехту». Брехт, ожидавший во Владивостоке шведский пароход, чтобы отплыть в Соединенные Штаты Америки, отозвался письмом на имя заместителя председателя иностранной комиссии Союза писателей СССР М.Я. Аплетина. В письме были такие слова: «Потеря Греты — тяжелый удар для меня, но если уж я должен был ее оставить, то не мог бы это сделать нигде, кроме как в Вашей великой стране».
«Мой генерал пал
Мой солдат пал
Мой ученик ушел
Мой учитель ушел
Моего опекуна нет
Нет моего питомца»…
В этих брехтовских стихах из подборки «После смерти моей сотрудницы М.Ш.» выражено не только чувство, вызванное кончиной близкого человека; в них дана точная оценка места, которое Маргарет Штеффин занимала в жизни Брехта, ее значения в творчестве замечательного немецкого драматурга, прозаика и поэта. До появления у Брехта его «помощниц» ему вообще не давались женские образы. Возможно, мамашу Кураж целиком придумала и создала именно Маргарет Штеффин…
В тридцатые годы начались аресты в СССР. В своем дневнике Брехт упомянул об аресте М. Кольцова, которого знал. Сергей Третьяков был объявлен «японским шпионом». Брехт пытается спасти Каролу Неер, но ее мужа считали троцкистом… Потерял свой театр Мейерхольд. Затем война, эмиграция, новая страна ГДР…
С Рут Берлау, очень красивой скандинавской актрисой, к тому же еще пишущей для детей, Брехт познакомится во время эмиграции. При ее участии был создан «Кавказский меловой круг», а также «Сны Симоны Машар». Она стала основательницей первого в Дании рабочего театра. Позже Рут рассказывала об отношениях Брехта с его женой Еленой Вайгель: «Брехт спал с ней только раз в год, под Рождество, для укрепления семейных связей. Он привозил прямо с вечернего спектакля к себе на второй этаж молодую актрису. А утром, полдевятого — сама слышала, потому что жила рядом, — снизу раздавался голос Елены Вайгель. Гулко, как в лесу: « Эй-й! Ау! Спускайтесь, кофе подан!» Следом за Берлау в жизни Брехта появляется финская помещица Хелла Вуолийоки, которая, помимо того что дала Брехту приют в своем доме, снабжала его солидной документацией и оказывала помощь. Хелла — писательница, литературовед, публицист, чьи остросоциальные пьесы десятилетиями шли в театрах Финляндии и Европы, — была крупным капиталистом, к тому же помогала советской разведке, по свидетельству генерала Судоплатова, «найти подходы» к Нильсу Бору.
Брехт стал классиком соцреализма, но при этом не забыл оформить двойное гражданство, пользуясь тем, что его жена Елена Вайгель — австриячка. Затем Брехт передал все права на первый выпуск своих сочинений западногерманскому издателю Петеру Зуркампу, а получая Международную Сталинскую премию, потребовал выплатить ее в швейцарских франках. На полученные деньги он построил небольшой домик под Копенгагеном для Рут Берлау. Но та осталась в Берлине, ибо по-прежнему любила этого сладострастника…
В 1955 году на получение Сталинской премии Брехт отправился в сопровождении жены и ассистента режиссера театра «Берлинер ансамбль» (где ставились пьесы Брехта) Кэте Рюлике-Вайлер, ставшей его возлюбленной. Примерно в это же время драматург сильно увлекся актрисой Кэте Райхель, которая по возрасту годилась ему в дочери. В одну из репетиций Брехт отвел ее в сторону и поинтересовался: «А вы развлекаетесь как-нибудь?» — «Если бы ты меня развлек… Я была бы счастлива до конца моих дней!» — зардевшись, сказала про себя девушка. А вслух пробормотала что-то невнятное. Стареющий драматург преподал актрисе любовный урок, как писал опубликовавший эти мемуарные свидетельства Фолькер. Когда она подарила ему осеннюю ветвь с пожелтевшей листвой, Брехт написал: «Год кончается. Любовь только началась…»
Килиан работала в 1954-1956 годах при нем в качестве секретаря. Ее муж принадлежал к оппозиционной властям ГДР группе неомарксистов-интеллектуалов. Брехт без обиняков заявил ее мужу: «Разведитесь теперь с ней и женитесь на ней еще раз приблизительно через два года». Вскоре у Брехта появился новый соперник — молодой польский режиссер. Бертольд писал в своем дневнике: «Войдя в свой рабочий кабинет, я застал сегодня возлюбленную с молодым человеком. Она сидела рядом с ним на софе, он лежал с несколько заспанным видом. С принужденно веселым возгласом — «правда, очень двусмысленная ситуация!» — она вскочила и в течение всей последующей работы выглядела довольно озадаченной, даже испуганной… Я упрекнул ее, что она флиртует на своем рабочем месте с первым встречным мужчиной. Она сказала, что безо всякой мысли присела на несколько минут к молодому человеку, что у нее с ним ничего нет…» Впрочем, Изот Килиан снова обворожила своего стареющего возлюбленного, и в мае 1956 года он продиктовал ей свое завещание. Она должна была заверить завещание у нотариуса. Но по свойственной ей небрежности этого не сделала. Между тем в завещании Брехт уступал часть авторских прав от нескольких пьес Элизабет Гауптман и Рут Берлау и распоряжался относительно имущественных интересов Кэте Райхель, Изот Килиан и других.
За три месяца 1956 года он провел 59 репетиций одного только спектакля «Жизнь Галилея» — и умер. Его похоронили рядом с могилой Гегеля. Елена Вайгель вступила в единоличное владение наследством мужа и отказалась признать завещание. Впрочем, она подарила несостоявшимся наследникам часть вещей покойного драматурга.
Бертольд Брехт благодаря своему сексуальному магнетизму, уму, умению убеждать, благодаря театральному и деловому чутью притягивал к себе многих женщин-писательниц. Известно было и то, что он имел обыкновение превращать своих поклонниц в личных секретарш — и не испытывал угрызений совести ни когда выторговывал себе выгодные условия контракта, ни когда заимствовал чью-то идею. По отношению к литературной собственности он проявлял пренебрежение, повторяя с искренним простодушием, что это «буржуазное и декадентское понятие».
Итак, у Брехта были свои «негры», точнее, «негритянки»? Да, у него было много женщин, но не следует торопиться с выводами. Скорее всего, истина в другом: этот многосторонний человек в своем творчестве пользовался всем, что писалось, рождалось и придумывалось рядом с ним — будь то письма, стихи, сценарии, чьи-то неоконченные пьесы-наброски… Все это питало его жадное и лукавое вдохновение, умевшее подвести прочную базу под то, что другим представлялось лишь расплывчатым эскизом. Он сумел динамитом взорвать старые традиции и законы театра, заставить его отражать окружающую его действительность.

Комментариев к записи Брехт Бертольд 10 февраля 1898 — 14 августа 1956 нет

Байрон Джорж 22 января 1788 года – 19 апреля 1824 года

Байрон Джорж 22 января 1788 года – 19 апреля 1824 года
Байрон Джорж 22 января 1788 года – 19 апреля 1824 года

Байрон Джорж
22 января 1788 года – 19 апреля 1824 года

На молодого Байрона, ставшего лордом уже в 10-летнем возрасте, отрицательно повлияли два фактора: психически неуравновешенная мать и настолько изуродованная собственная нога, что он однажды даже попросил врача ампутировать ее. Он, тем не менее, стал великолепным пловцом на длинные дистанции и легко проплывал по 5 миль и больше. Плаванием Байрон занимался еще и потому, что таким способом он всю жизнь пытался бороться с лишним весом, от чего он страдал с юных лет. В 17 лет он поступил в Кембриджский университет. При росте в 172 сантиметра Байрон весил 102 килограмма. По этой причине всю свою жизнь Байрон сидел на очень жесткой диете, регулярно постился и употреблял всевозможные лекарства. Лишь изредка Байрон позволял себе употребление небольшого количества мяса или картофеля, когда он уже просто не мог устоять перед таким искушением. Результатом такой слабости моментально становилось расстройство желудка и прибавление некоего дополнительного количества килограммов собственного веса, обычно в области талии. Кроме того, Байрон надеялся, что его спартанский образ жизни также «… остудит его страсти, но этого не произошло. В 1809 году он отправился в двухлетнее путешествие по Европе с Джоном Хобхаузом, а вернувшись, опубликовал «Путешествие Чайлд Гарольда», в котором рассказал об этой поездке. Поэма моментально сделала его знаменитым. Вскоре было опубликовано еще несколько произведений Байрона, в том числе и такие, как «Корсар» и «Осада Коринфа», и его литературная слава стала поистине европейской. Байрон вынужден был покинуть Англию, когда там стало широко известно о его сексуальной жизни, и перебрался в Италию. Он продолжал создавать талантливые литературные произведения. Из-под пера Байрона вышли в это время «Манфред» (1818), «Беппо» (1818) и «Дон Жуан» (1818—1824). Его заинтересовала политическая ситуация на Балканах, и Байрон отправился в Грецию, чтобы сражаться там против турецкого владычества. Пробыл в Греции Байрон, однако, недолго. В 1824 году он умер от малярии в городе Миссолонги. Еще в 1801 году матери Байрона нагадали, что он умрет на тридцать седьмом году жизни.
Байрона познакомила с сексуальной стороной жизни Мей Грей, служившая нянькой в семье будущего лорда. Три года подряд эта молодая шотландка использовала любой шанс, чтобы забраться к мальчику в постель и «играть с его телом». Она возбуждала мальчика известными ей способами и позволяла ему наблюдать за тем, как она занимается сексом со своими многочисленными любовниками. Байрон, надлежащим образом подготовленный и желающий продолжать свое образование в этой области, с легкостью вошел в мир сексуальных забав во время своей четырехлетней учебы в Хэрроу.
Там он обычно предпочитал компанию блестящих юношей: графа Клэра, герцога Дорсета и других. Возможно, Байрон был бисексуален, но сама мысль о сексе с взрослыми мужчинами была ему отвратительна. Когда, например, Байрон приехал домой из Хэрроу на каникулы, к нему с весьма недвусмысленным предложением обратился 23-летний лорд Грей де Рутин. Это предложение заставило Байрона в ужасе бежать.
В течение трех лет Байрон совмещал не очень напряженную учебу с бурной сексуальной жизнью в Лондоне, что едва не погубило его. Лишь постоянное употребление настойки опия поддерживало его силы. У него в Лондоне было две постоянных любовницы и, кроме этого, через его квартиру прошло великое множество безвестных проституток. Байрон очень любил, когда одна из его любовниц наряжалась в мужскую одежду. Этот маскарад окончился, когда, к неожиданному ужасу служащих отеля, где эта любовница в то время проживала, «у юного джентльмена прямо в гостиничном номере случился выкидыш».
В 1809 году Байрон отправился в двухлетнюю поездку по Европе. Он побывал в Греции, Албании и в странах Малой Азии. После публикации «Чайлд Гарольда» в марте 1812 года Байрон познакомился с леди Кэролайн Лэм, 27-летней женой Уильяма Лэма, который позже стал лордом Мельбурном, премьер-министром Англии. После встречи с Байроном Кэролайн написала в своем дневнике: «Он сумасшедший и испорченный. Очень опасно быть с ним знакомой». Кэролайн понравилась Байрону при первой же встрече. Вскоре они уже были любовниками. Байрон любовно называл ее «Кэро», и оказалось, что они прекрасно подходят друг другу именно в качестве любовников. Их сексуальная связь продолжалась целых полгода, но затем Байрону надоела его постоянная партнерша. С помощью своей подруги леди Мельбурн, матери мужа Кэролайн, он сумел разорвать отношения с леди Лэм. Кэро была в ярости. Она сожгла портрет Байрона и поклялась ему отомстить. Прячась от гнева Кэро, Байрон уехал в Оксфорд, где стал любовником Джейн Элизабет Скотт, 40-летней жены графа Эдварда Харли. Их отношения продолжались до июня следующего года.
В июле 1813 года Байрон нарушил одно из самых суровых сексуальных табу, соблазнив свою единокровную замужнюю сестру Огусту Лей. Брат и сестра, отцом которых был капитан Байрон по кличке «Безумный Джек», воспитывались отдельно и не видели друг друга с детства. При встрече в каждом из них вспыхнула ярость. Через девять месяцев и две недели Огуста родила дочь, которую назвали Медерой. Счастливым отцом Медеры был Байрон. В середине века было принято считать, что кровосмесительные сексуальные связи порождали чудовищ. После рождения дочери Байрон написал леди Мельбурн: «Это отнюдь не обезьяна, а если она на нее чуть-чуть и похожа, то это, видимо, из-за меня».
Чтобы заглушить слухи, вызванные появлением на свет ребенка, Байрон срочно женился на Ана-белле Милбэнк, которая, зная о его образе жизни, решила, что сможет его перевоспитать. Их семейная жизнь продолжалась год и закончилась полным крахом. Байрон практически не имел сексуальных отношений с женой. По ночам его мучили кошмары. При малейшем прикосновении к нему Анабеллы ночью он тут же просыпался с криками: «Не прикасайся ко мне!» Байрон всю жизнь считал, что «никто не должен видеть, как женщина ест и пьет», поэтому Анабелла всегда завтракала, обедала и ужинала в одиночестве. В декабре, после рождения их дочери Огусты Ады, леди Байрон подала в суд на развод. Скандал, который разразился на суде, породил массу слухов о сексуальных извращениях Байрона: он имел сексуальные отношения со стареющей леди Мельбурн по ее просьбе… Он насиловал собственную жену на последнем месяце беременности… Он пытался изнасиловать 13-летнюю дочь леди Оксфорд… Слухи и сплетни активно помогла нагнетать мстительная Кэролайн Лэм. После бракоразводного процесса Байрон подвергся таким нападкам, что 25 апреля 1816 года был вынужден покинуть Англию навсегда. Перед отъездом у Байрона была еще одна сексуальная связь. Он получил несколько писем подряд от Клер Клермонт, 17-летней приемной дочери Уильяма Годвина, активного проповедника свободной любви. Клер была привлечена к Байрону шумным скандалом, разразившимся вокруг его имени. В письмах Клер настойчиво предлагала Байрону пользоваться ее телом в любое удобное для него время. Байрон в конце концов уступил Клер за неделю до своего отъезда из Англии. В январе следующего года у Клер родилась дочь, которую она назвала Аллегра.
После вынужденного отъезда из Англии Байрон перебрался в Венецию, где его сексуальные излишества проявились в полной мере. Байрон поселился в доме около площади Святого Марка, и его очередной любовницей тут же стала Марианна Се-гати, жена владельца дома. Почти сразу же он завел вторую любовницу, Маргариту Кони, жену булочника. Марианна была чрезвычайно ревнивой и могла бы убить соперницу. Это заставило Байрона быть очень осторожным, и он чрезвычайно внимательно относился к тому, чтобы время их встреч не совпадало. В 1818 году Байрон порвал отношения с Марианной и снял дворец Палаццо Мосениго. Дворец практически превратился в личный публичный дом Байрона. В нем размещался целый гарем любовниц и проституток. Некоторое время хозяйкой этого борделя была Маргарита, поскольку именно она была главной любовницей Байрона. Он, однако, быстро устал от нее и попросил ее вернуться домой, к мужу. Она ударила его ножом, легко ранив в руку. Затем она попыталась утопиться в канале. Когда же она окончательно убедилась в том, что Байрону она больше не нужна, Маргарита вернулась к своему мужу.
Позже Байрон подсчитал, что почти половина всех денег, потраченных им за год проживания в Венеции, ушла на удовлетворение его сексуальных страстей с более чем 200 женщинами. Он писал: «Эта цифра, возможно, неточна. Я их последнее время перестал считать». Оргии приносили и некоторые издержки: Байрону досаждала гонорея, «проклятие Венеры», как он ее называл.
В апреле 1818 года, растолстев и устав от бесконечных любовных приключений и сексуальных излишеств, Байрон познакомился с Терезой Гикко-ли, 19-летней замужней графиней. Они полюбили друг друга. Байрон резко изменился. Он писал другу в письме: «Вот уже почти полгода, как у меня не было ни одной женщины, кроме Терезы». В конце концов, Тереза сумела добиться развода. Байрон прожил с Терезой четыре года до июля 1823 года, когда он уехал в Грецию. Эти четыре года круто изменили характер Байрона. Он стал очень домовитым и полностью отказался от любовных похождений. Друзьям Байрон писал, что считает себя «примером человека, познавшего супружеское счастье».

Комментариев к записи Байрон Джорж 22 января 1788 года – 19 апреля 1824 года нет

Бунин Иван Алексеевич 22 (10) октября 1870 года – 8 ноября 1953 года

Бунин Иван Алексеевич 22 (10) октября 1870 года – 8 ноября 1953 года
Бунин Иван Алексеевич 22 (10) октября 1870 года – 8 ноября 1953 года

Бунин Иван Алексеевич
22 (10) октября 1870 года – 8 ноября 1953 года

Познал я, как ничтожно и не ново
Пустое человеческое слово,
Познал надежд и радостей обман,
Тщету любви и терпкую разлуку
С последними, немногими, кто мил.

И.А. Бунин родился 10 (22) октября 1870 года в Воронеже. «О роде Буниных я кое-что знаю, — писал позже поэт. — Род этот дал замечательную женщину начала прошлого века поэтессу А.П. Бунину и поэта В.А. Жуковского (незаконного сына А.И. Бунина); в некотором родстве мы с бр. Киреевскими, Гротами, Юшковыми, Воейковыми, Булгаковыми, Соймоновыми; о начале нашем в «Гербовнике дворянских родов» сказано, между прочим, следующее «Род Буниных происходит от Симеона Бунковского, мужа знатного, выехавшего в XV в. из Польши к Великому Князю Василию Васильевичу. Правнук его Александр Лаврентьев сын Бунин служил по Владимиру и убит под Казанью. Стольник Козьма Леонтьев Бунин жалован за службу и храбрость на поместья Грамотой. Равным образом и другие многие Бунины служили воеводами и в иных чинах и владели деревнями. Все это доказывается бумагами Воронежского Дворянского Депутатского собрания о внесении рода Буниных в родословную книгу в VI часть, в число древнего дворянства…»
Детство провел на хуторе Бутырки Елецкого уезда Орловской губернии. «Лет с семи началась для меня жизнь, тесно связанная в моих воспоминаниях с мужицкими избами, а потом и с ними и с моим воспитателем. Чуть не все свободное от учения время я, вплоть до поступления в гимназию, да и переезжая из гимназии на каникулы, провел в ближайших от Бутырок деревушках, у наших бывших крепостных и у однодворцев. Явились друзья, и порой я по целым дням стерег с ними в поле скотину… А воспитателем моим был престранный человек — сын предводителя дворянства, учившийся в Лазаревском институте восточных языков, одно время бывший преподавателем в Осташкове, Тамбове и Кирсанове, но затем спившийся, порвавший все связи родственные и общественные и превратившийся в скитальца по деревням и усадьбам. Он неожиданно привязался ко всем нам, а ко мне особенно, и этой привязанностью и своими бесконечными рассказами, — он не мало нагляделся, бродя по свету, и был довольно начитан, владея тремя языками, — вызвал и во мне горячую любовь к себе. Он мгновенно выучил меня читать (по «Одиссее» Гомера), распалял мое воображение, рассказывая то о медвежьих осташковских лесах, то о Дон-Кихоте, — и я положительно бредил рыцарством! — поминутно будил мою мысль своими оригинальными, порой даже не совсем понятными мне разговорами о жизни, о людях. Он играл на скрипке, рисовал акварелью, и с ним вместе иногда по целым дням не разгибался и я, до тошноты насасываясь с кисточек водой, смешанной с красками, и на всю жизнь запомнил то несказанное счастье, которое принес мне первый коробок этих красок; на мечте стать художником, на разглядывании неба, земли, освещения у меня было довольно долгое помешательство…»
Бунин одиннадцати лет был зачислен в Елецкую гимназию, но не окончил ее. Образование продолжил дома под руководством старшего брата Юлия. Рано начал писать стихи, в печати первое появилось в журнале «Родина» в 1887 году. «Моя писательская жизнь, — писал Бунин, — началась довольно странно. Она началась, должно быть, в тот бесконечно давний день в нашей деревенской усадьбе в Орловской губернии, когда я, мальчик лет восьми, вдруг почувствовал горячее, беспокойное желание немедленно сочинить что-то вроде стихов или сказки, будучи внезапно поражен тем, на что случайно наткнулся в какой-то книжке с картинками я увидел в ней картинку, изображавшую какие-то дикие горы, белый холст водопада и какого-то приземистого толстого мужика, карлика с бабьим лицом, с раздутым горлом, то есть с зобом, стоявшего под водопадом, с длинной палкой в руке, в небольшой шляпке, похожей на женскую, с торчащим сбоку птичьим пером, а под картинкой прочел подпись, поразившую меня своим последним словом, тогда еще, к счастью, неизвестным мне «Встреча в горах с кретином».
Не будь этого необыкновенного слова, карлик с зобом, с бабьим лицом и в шляпке вроде женской показался бы мне, наверное, только очень противным, и больше ничего. Но кретин В этом слове мне почудилось что-то страшное, загадочное, даже как будто волшебное! И вот охватило меня вдруг поэтическим волнением. В тот день оно пропало даром, я не сочинил ни одной строчки, сколько ни старался сочинить. Но не был ли этот день все-таки каким-то началом моего писательства
Во всяком случае, можно подумать, будто некий пророческий знак был для меня в том, что наткнулся я в тот день на эту картинку, ибо во всей моей дальнейшей жизни пришлось мне иметь немало и своих собственных встреч с кретинами, на вид тоже довольно противными, хотя и без зоба, из коих некоторые, вовсе не будучи волшебными, были, однако, и впрямь странны, и особенно тогда, когда та или иная мера кретинизма сочеталась в них с какой-нибудь большой способностью, одержимостью, с какими-нибудь историческими силами, — ведь, как известно, и это бывает, было и будет во всех областях человеческой жизни. Да что! Мне вообще суждена была жизнь настолько необыкновенная, что я был современником даже и таких кретинов, имена которых навеки останутся во всемирной истории, — тех «величайших гениев человечества», что разрушали целые царства, истребляли миллионы человеческих жизней…»
В 1889 году Бунин переехал в Харьков, через два года — в Полтаву. Работал библиотекарем, статистиком, даже корректором в местных газетах. «Писал сперва легко, так как подражал то одному, то другому, больше всего Лермонтову, отчасти Пушкину, которому подражал даже в почерке, потом, в силу потребности высказать уже кое-что свое, — чаще всего любовное, — труднее. Читал я тогда, что попало и старые и новые журналы, и Лермонтова, и Жуковского, и Шиллера, и Веневетинова, и Тургенева, и Маколея, и Шекспира, и Белинского… Потом пришла настоящая любовь к Пушкину, но наряду с этим увлечение, хотя и недолгое, Надсоном, чему, впрочем, много способствовала его смерть. Вообще о писателях я с детства, да и впоследствии довольно долго, мыслил как о существах высшего порядка. (Помню, как поразил меня рассказ моего воспитателя о Гоголе, — он однажды видел его, — вскоре после того, как я впервые прочел «Страшную месть», самый ритм которой всегда волновал меня необыкновенно.) Самому мне, кажется, и в голову не приходило быть меньше Пушкина, Лермонтова, — благо лермонтовское Кропотово было в двадцати пяти верстах от нас, да и вообще чуть не все большие писатели родились поблизости, и не от самомнения, а просто в силу какого-то ощущения, что иначе и быть не может. Но это не исключало страстного интереса вообще к писателям, даже к таким, каким, например, был некто Назаров. Озерский кабатчик как-то сказал мне, что в Ельце появился «автор». И я тотчас же поехал в Елец и с восторгом познакомился в базарном трактире с этим Назаровым, самоучкой-стихотворцем из мещан. Из новых писателей мне очень нравился тогда Гаршин (самоубийство которого ужасно поразило меня). Нравился и Эртель, хотя и тогда чувствовал его литературность, не простоту, копировку Тургенева, даже эту неприятную изысканность знаков препинания, обилие многоточий. В Чехове (его юмористических рассказов я тогда не знал) тоже кое-что задевало меня — то, что он писал бегло, жидко…»
В 1891 году в Орле вышел первый сборник Бунина «Стихотворения». «Я помню, что в ту пору мне все казалось очаровательно и люди, и природа, и старинный, с цветными окнами дом бабки, и соседние усадьбы, и охота, и книги, один вид которых давал мне почти физическое наслаждение, и каждый цвет, каждый запах…» Но на те же годы пришлось глубокое чувство поэта к Варваре Пащенко, кончившееся тем, что она его оставила. «Я приехал в орловскую гостиницу совсем не помня себя, — писал Бунин старшему брату. — Нервы, что ли, только я рыдал в номере, как собака, и настрочил ей преданное письмо я, ей-Богу, почти не помню его. Помню только, что умолял хоть минутами любить, а месяцами ненавидеть. Письмо сейчас же отослал и прилег на диван. Закрою глаза — слышу громкие голоса, шорох платья около меня… Даже вскочу… Голова горит, мысли путаются, руки холодные — просто смерть! Вдруг стук — письмо!.. Впоследствии я от ее брата узнал, что она плакала и не знала, что делать…»
В 1896 году вышел в свет перевод Бунина поэмы Г. Лонгфелло «Песня о Гайавате». А в 1898 году Бунин женился на А.Н. Цакни, «гречанке, дочери известного революционера и эмигранта Н.П. Цакни. Женившись, года полтора прожил в Одессе (где сблизился с кружком южнорусских художников). Затем разошелся с женой и установил в своих скитаниях, уже не мешавших мне работать в известной мере правильно, некоторый порядок зимой столица и деревня, иногда поездка за границу, весной юг России, летом преимущественно деревня…»
В 1898 году вышел сборник стихов Бунина «Под открытым небом», а в 1901 году сразу обративший на себя внимание критики и читателей — «Листопад». На фоне нарождающегося русского модернизма стихи Бунина выглядели вызывающе простыми. Не случайно, что именно за «Листопад» поэт был удостоен Пушкинской премии.
В начале 90-х начал писать прозу. Активно посещал «Среды», устраиваемые в Москве писателями-реалистами. «Бунин представлял собой одну из интересных фигур на «Среде», — вспоминал позже писатель Н.Д. Телешов. — Высокий, стройный, с тонким умным лицом, всегда хорошо и строго одетый, любивший культурное общество и хорошую литературу, много читавший и думавший, очень наблюдательный и способный ко всему, за что брался, легко схватывавший суть всякого дела, настойчивый в работе и острый на язык, он врожденное свое дарование отгранил до высокой степени. Литературные круги и группы, с их разнообразными взглядами, вкусами и искательством, все одинаково признавали за Буниным крупный талант, который с годами все рос и креп, и когда он был избран в почетные академики, никто не удивился; даже недруги и завистники ворчливо называли его «слишком юным академиком», но и только. Наши собрания Бунин не пропускал никогда и вносил своим чтением, а также юмором и товарищескими остротами много оживления… Это был человек, что называется, непоседа… Его всегда тянуло куда-нибудь уехать. Подолгу задерживался он только у себя на родине, в Орловской губернии, в Москве, в Одессе и в Ялте, а то из года в год бродил по свету и писал мне то из Константинополя, то из Парижа, из Палестины, с Капри, с острова Цейлона. Работать он мог очень много и долго когда гостил он у меня летом на даче, то бывало целыми днями, затворившись, сидит и пишет; в это время не ест, не пьет, только работает; выбежит среди дня на минутку в сад подышать и опять за работу, пока не кончит. К произведениям своим всегда относился крайне строго, мучился над ними, отделывал, вычеркивал, выправлял и вначале нередко недооценивал их. Так, один из лучших своих рассказов — «Господин из Сан-Франциско» — он не решался отдать мне, когда я составлял очередной сборник «Слово»; он считал рассказ достойным не более как фельетона одесской газеты. Насилу я убедил его напечатать рассказ…»
Живя в Полтаве, Бунин увлекся толстовством, стал навещать «братьев», живших под Полтавой и в Сумском уезде, даже прилаживался к бондарному ремеслу, опрощаясь, торговал изданиями «Посредника». Но Лев Толстой при личной встрече с писателем отговорил его «опрощаться до конца». А Горький сильно недоумевал (в письме к В.Я. Брюсову) «Не понимаю — как талант свой, красивый, как матовое серебро, он не отточит в нож и не ткнет им куда надо».
В 1907 году Бунин соединил жизнь с Верой Николаевной Муромцевой, прошедшей с ним последующие годы до конца. Она даже придумала для него свое имя — Ян, с каким не обращались к нему другие женщины.
«В общем жизненный путь мой был довольно необычен, — писал Бунин, — и о нем и вообще обо мне долго существовало довольно превратное представление. Взять хотя бы первое десятилетие моей литературной деятельности большинство тех, кто писали о моих первых книгах, не только спешили уложить меня на какую-нибудь полочку, не только старались раз навсегда установить размеры моего дарования, не замечая, что им же самим уже приходилось менять свои приговоры, но характеризовали и мою натуру. И выходило так, что нет писателя более тишайшего («певец осени, грусти, дворянских гнезд» и т.п.) и человека, более определившегося и умиротворенного, чем я. А между тем человек-то был я как раз не тишайший и очень далекий от какой бы то ни было определенности напротив, во мне было самое резкое смешение и печали, и радости, и личных чувств, и страстного интереса к жизни, и вообще стократ сложнее и острее жил я, чем это выразилось в том немногом, что я печатал тогда. Бросив через некоторое время прежние клички, некоторые из писавших обо мне обратились, как я уже говорил, к диаметрально противоположным сперва «декадент», потом «парнасец», «холодный мастер». В то время как прочие все еще твердили «певец осени, изящное дарование, прекрасный русский язык, любовь к природе… есть что-то тургеневское… есть что-то чеховское…» (хотя решительно ничего чеховского у меня никогда не было). Впрочем, в литературе тогда стоял невероятный шум…»
Октябрьскую революцию Бунин не принял резко и полностью. Дневник тех лет заполнен множеством поразивших его случаев. «У плотины девочка навстречу, — одна из записей. — «Где потребиловка» — «Вон на той стороне, где камни на амбаре». Двойная изба, в сенцах свиньи. Грязь, мерзость запустения. В одной половине пусто, в углу на соломе хлебы. Милая баба, жена Семена, торгующего. Ждал его. Но сперва пришел пьяный мужик, просил что-то «объяснить», на взводе затеять скандал. Потом старик, которого Семен назвал «солдатом», и молодой малый с гармонией, солдат, гнусная тварь, дезертир, ошалевший, уставший от шатанья и пьянства. Молчал, потом мне кратко, тоном, не допускающим возражений «Покурить!» Мужиков это возмутило — «всякий свой должен курить!» Он «Тут легкий». Я молча дал. Когда он ушел, «солдат» рассказывал, что дезертира они не смеют отправить пять раз сходку собирали — и без результату «Нынче спички дешевы. Сожжет, окрадет». Вечером газеты, руки дрожат…» И дальше «Закрою глаза и все вижу как живого ленты сзади матросской бескозырки, штаны с огромными раструбами, на ногах бальные туфельки от Вейса, зубы крепко сжаты, играет желваками челюстей… Вовек теперь не забуду, в могиле буду переворачиваться!..» И дальше «Совершенно нестерпим большевистский жаргон. А каков был вообще язык наших левых «С цинизмом, доходящим до грации… Нынче брюнет, завтра блондин… Чтение в сердцах… Учинить допрос с пристрастием… Сделать надлежащие выводы… Кому сие ведать надлежит… Вариться в собственном соку… Ловкость рук… Нововременские молодцы…» А это употребление с какой-то якобы ядовитейшей иронией (неизвестно над кем и над чем) высокого стиля..» И дальше «По приказу самого Архангела Михаила не приму большевистского правописания. Уж хотя бы по одному тому, что никогда человеческая рука не писала ничего подобного тому, что пишется теперь по этому правописанию…» И дальше «Был В. Катаев (молодой писатель). Цинизм нынешних молодых людей прямо невероятен. Говорил «За сто тысяч убью, кого угодно. Я хочу хорошо есть, хочу иметь хорошую шляпу, отличные ботинки…»
В 1920 году Бунин через Одессу уехал с женой во Францию.
Эмиграция давалась ему не легко. В ноябре 1921 года в дневнике запись «Все дни, как и раньше часто и особенно эти последние проклятые годы, м.б. уже погубившие меня, — мучения, порою отчаяние — бесплодные поиски в воображении, попытки выдумать рассказ, — хотя зачем это — и попытки пренебречь этим, а сделать что-то новое, давным-давно желанное, и ни на что не хватает смелости, что ли, умения, силы (а м.б., и законных художественных оснований) — начать книгу, о которой мечтал Флобер, «Книгу ни о чем», без всякой внешней связи, где бы излить свою душу, рассказать свою жизнь, то, что довелось видеть в этом мире, чувствовать, думать, любить, ненавидеть…» Но, несмотря на все эти сомнения, именно в эмиграции написаны рассказы и повести, ставшие русской классикой «Митина любовь», «Дело корнета Елагина», «Жизнь Арсеньева», «Темные аллеи». Там же Бунин написал книгу о Льве Толстом («Освобождение Толстого», 1937), «Воспоминания» (1950) и книгу о Чехове (1955).
В 1926 году в курортном местечке в Жуа-ле-Пэн Бунины познакомились с Галиной Кузнецовой, — последней любовью поэта. «Уехав из отеля, в котором Галина жила с мужем, — писала И.В. Одоевцева критику и писателю Н.П. Смирнову, — она поселилась в небольшом отеле на улице Пасси, где ее ежедневно, а иногда два раза в день навещал Бунин, живший совсем близко. Конечно, ни ее разрыва с мужем, ни их встреч скрыть не удалось. Их роман получил широкую огласку. Вера Николаевна не скрывала своего горя и всем о нем рассказывала и жаловалась «Ян сошел с ума на старости лет. Я не знаю, что делать!» Даже у портнихи и у парикмахера она, не считаясь с тем, что ее слышат посторонние, говорила об измене Бунина и о своем отчаянии. Это длилось довольно долго — почти год, если я не ошибаюсь. Но тут произошло чудо, иначе я назвать это не могу Бунин убедил Веру Николаевну в том, что между ним и Галиной ничего, кроме отношений учителя и ученика, нет. Вера Николаевна, как это ни кажется невероятно — поверила. Поверила оттого, что хотела верить. В результате чего Галина была приглашена поселиться у Бунина и стать «членом их семьи…»
В доме Бунина, впрочем, всегда проживали молодые литераторы, которых он опекал — Н. Рощин, позднее Л. Зуров. Но Кузнецова оказалась на особом положении она была даже «удочерена» Буниным, иначе он не смог бы взять ее с собой в Стокгольм для получения Нобелевской премии.
В своем дневнике Бунин так описал это событие «10. XII. 1933. В день получения prix Nobel. Был готов к выезду в 4 12. Заехали в Гранд-отель за прочими лауреатами. Толпа едущих и идущих на улице. Очень большое здание — «концертное». Лауреатов провели отдельным входом. Все трое молодые. В зале фанфары — входит король с семьей и придворные. Выходим на эстраду — король стоит, весь зал стоит. Эстрада, кафедра. Для нас 4 стула с высокими спинками. Эстрада огромная, украшена мелкими бегониями, шведскими флагами (только шведскими, благодаря мне) и в глубине и по сторонам. Сели. Первые два ряда золоченые вышитые кресла и стулья — король в центре. Двор и родные короля. Король во фраке. Ордена, ленты, звезды, светлые туалеты дам — король не любит черного цвета, при дворе не носят темного. За королем и Двором, которые в первом ряду, во втором — дипломаты. В следующем семья Нобель, Олейниковы. В четвертом ряду Вера, Галя, старушка-мать физика-лауреата. Первым говорил С. об Альфреде Нобеле. Затем опять тишина. Опять все встают, и я иду к королю. Шел я медленно. Спускаюсь по лестнице, подхожу к королю, который меня поражает в этот момент своим ростом. Он протягивает мне картон и футляр, где лежит медаль, затем пожимает мне руку и говорит несколько слов. Вспыхивает магний. Нас снимают. Я отвечаю ему. Аплодисменты прерывают наш разговор. Я делаю поклон и поднимаюсь снова на эстраду, где все продолжают стоять. Бросаются в глаза огромные вазы, высоко стоящие с огромными букетами белых цветов где-то очень высоко. Затем начинаются поздравления. Король уходит, и мы все в том же порядке уходим с эстрады в артистическую, где уже нас ждут друзья, знакомые, журналисты. Я не успеваю даже взглянуть на то, что у меня в руках. Кто-то выхватывает у меня папку и медаль и говорит, что это нужно где-то выставить. Затем мы уезжаем, еду я с этой милой старушкой-матерью. Она большая поклонница русской литературы, читала в подлиннике наших лучших писателей. Нас везут в Гранд-отель, откуда мы перейдем на банкет, даваемый Нобелевским Комитетом, на котором будет присутствовать кронпринц, многие принцы и принцессы, и перед которым нас и наших близких будут представлять королевской семье, и на котором каждый лауреат должен будет произнести речь… Мой диплом отличался от других. Во-первых тем, что папка была не синяя, а светло-коричневая, а во-вторых, что в ней в красках написаны в русском билибинском стиле две картины, — особое внимание со стороны Нобелевского Комитета. Никогда никому этого еще не делалось…»
Галина Кузнецова покинула Бунина неожиданно. Впрочем, сама она, наверное, была готова к такому шагу, по крайней мере среди записей в ее «Грасском дневнике» есть и такая, сделанная ею после того, как Бунин прочел ей какую-то хвалебную, посвященную ему самому статью «Странно, что когда Иван Алексеевич читал это вслух, мне под конец стало как-то тяжело, точно он стал при жизни каким-то монументом, а не тем существом, которое я люблю и которое может быть таким же простым, нежным, капризным, непоследовательным, как все простые смертные… Как и всегда, высказанное, это кажется плоским, а между тем тут есть глубокая и большая правда. Мы теряем тех, кого любим, когда из них еще при жизни начинают воздвигать какие-то пирамиды. Вес этих пирамид давит простое нежное родное сердце…» На пути из Швеции, когда Бунины гостили у философа Ф. Степуна, Кузнецова влюбилась в дочь Степуна Маргу. «Бунин, — писала Одоевцева, — обожавший Галину, чуть не сошел с ума от горя и возмущения. В продолжение двух лет — о чем они обе мне рассказывали — он ежедневно посылал ей письмо…»
Годы войны Бунин провел в Грассе. «Никогда, — записывал он в дневнике, — за всю жизнь не испытывал этого нечего есть, нет нигде ничего, кроме фиников или капусты, — хоть шаром покати!» В отчаянии написал в мае 1941 года в СССР А.Н. Толстому «Алексей Николаевич, я в таком ужасном положении, в каком еще никогда не был, — стал совершенно нищ (не по своей вине) и погибаю с голоду вместе с больной Верой Николаевной. У вас издавали немало моих книг — помоги, пожалуйста, — не лично, конечно; может быть, Ваши государственные и прочие издательства, издававшие меня, заплатят мне за мои книги что-нибудь Обратись к ним, если сочтешь возможным сделать что-нибудь для человека, все-таки сделавшего кое-что в русской литературе. При всей разности наших политических воззрений, я все-таки всегда был беспристрастен в оценке современных русских писателей, — отнеситесь и вы ко мне в этом смысле беспристрастно, человечно».
Толстой действительно обратился к Сталину с письмом. «Дорогой Иосиф Виссарионович, я получил открытку от писателя Ивана Алексеевича Бунина. Он пишет, что положение его ужасно, он голодает и просит помощи». Неделей позже писатель Телешов также получил от него открытку, где Бунин говорит уже прямо «Хочу домой». Мастерство Бунина для нашей литературы чрезвычайно важный пример — как нужно обращаться с русским языком, как нужно видеть предмет и пластически изображать его. Мы учимся у него мастерству слова, образности и реализму». Однако вскоре началась война, да и желание Бунина вернуться на родину Толстой, несомненно, преувеличил. По крайней мере, в ноябре 1945 года, когда в СССР вновь вспомнили о живущем во Франции писателе, заведующий 1-м Европейским отделом Наркомата иностранных дел СССР С. Козырев сообщал «Писатель Бунин стар и весьма неустойчив по характеру (он много пьет). Политическое настроение Бунина тоже неустойчиво. То он хочет ехать в СССР, то начинает болтать всякий антисоветский вздор».
Оторванность от России ожесточила Бунина. В конце жизни он многое переоценил, особенно русскую литературную среду. Сам он вошел в нее, когда еще активно работали Толстой, Чехов, Григорович, Короленко. «Но в те годы, — писал он, — была в России уже в полном разгаре ожесточенная война народников с марксистами, которые полагали оплотом будущей революции босяческий пролетариат. И вот какое удивительное скопление нездоровых, ненормальных, в той или иной форме, в той или иной степени было еще при Чехове и как все росло оно в последующие годы! Чахоточная и совсем недаром писавшая от мужского имени Гиппиус, одержимый манией величия Брюсов, автор «Тихих мальчиков», а потом «Мелкого беса», иначе говоря, патологического Передонова, певец смерти и «отца» своего дьявола, каменно неподвижный и молчаливый Сологуб — «кирпич в сюртуке», по определению Розанова, буйный мистический анархист Чулков, исступленный Волынский, малорослый и страшный своей огромной головой и стоячими черными глазами Минский; у Горького была болезненная страсть к изломанному языку («вот я вам приволок сию книжицу, черти лиловые»), псевдонимы, под которыми он писал в молодости, — нечто редкое по напыщенности, по какой-то низкопробной едкой иронии над чем-то Иегудиил Хламида, Некто, Икс, Антином Исходящий, Самокритик Словотеков. А сколько было еще ненормальных!.. Цветаева с ее непрекращающимся всю жизнь ливнем диких слов и звуков в стихах, кончившая свою жизнь петлей после возвращения в Советскую Россию; буйнейший пьяница Бальмонт, незадолго до смерти впавший в свирепое эротическое помешательство; морфинист и садистический эротоман Брюсов; запойный трагик Андреев. Про обезьяньи неистовства Белого и говорить нечего, про несчастного Блока — тоже дед по отцу умер в психиатрической больнице, отец «со странностями на грани душевной болезни», мать «неоднократно лечилась в больнице для душевнобольных»; у самого Блока была с молодости жестокая цинга, жалобами на которую полны его дневники, так же как и на страдания от вина и женщин, затем «тяжелая психостения», а незадолго до смерти помрачнение рассудка и воспаление сердечных клапанов… В петербургской «Бродячей собаке», где Ахматова сказала «Все мы грешницы здесь, все блудницы», поставлено было однажды «Бегство Богоматери с Младенцем в Египет», некое «литургическое действо», для которого Кузмин написал слова, Сац сочинил музыку, а Судейкин придумал декорацию, костюмы — «действо», в котором поэт Потемкин изображал осла, шел согнувшись под прямым углом, опираясь на два костыля, и нес на своей спине супругу Судейкина в роли Богоматери. И в этой «Собаке» уже сидело немало и будущих «большевиков» Алексей Толстой, тогда еще молодой, крупный, мордатый, являлся туда важным барином, помещиком, в енотовой шубе, в бобровой шапке или в цилиндре, стриженый мужик; Блок приходил с каменным, непроницаемым лицом красавца и поэта; Маяковский в желтой кофте, с глазами сплошь темными, нагло и мрачно вызывающими, со сжатыми, извилистыми, жабьими губами…»
«Трудно общаться с человеком, когда слишком есть много запретных тем, которых нельзя касаться, — писала Берберова, часто встречавшаяся с Буниным во Франции. — С Буниным нельзя было говорить о символистах, о его собственных стихах, о русской политике, о смерти, о современном искусстве, о романах Набокова… всего не перечесть. Символистов он «стирал в порошок», к собственным стихам относился ревниво и не позволял суждений о них; в русской политике до визита к советскому послу он был реакционных взглядов, а после того как пил за здоровье Сталина (в советском посольстве), вполне примирился с его властью; смерти он боялся, злился, что она есть; искусства и музыки не понимал вовсе; имя Набокова приводило его в ярость. Поэтому очень часто разговор был мелкий, вертелся вокруг общих знакомых, бытовых интересов. Только очень редко, особенно после бутылки вина, Бунин «распускался», его прекрасное лицо одушевлялось лирической мыслью, крупные сильные руки дополняли облик, и речь его лилась — о себе самом, конечно, но о себе самом не мелком, злобном, ревнивом и чванном человеке, а о большом писателе, не нашедшем себе настоящего места в своем времени. Что-то теплое сквозило тогда в его лице, и это же теплое сквозило иногда в его письмах, и казалось — какая-то нить протягивается между нами, но на следующий день нити никакой не оказывалось, и он вдруг силою вещей отдалялся на бесконечное расстояние…»

И.А. Бунин умер 8 ноября 1953 года в Париже.

За несколько месяцев до смерти записал в дневнике «Это все-таки поразительно до столбняка. Через некоторое очень малое время меня не будет — и дела и судьбы всего, всего будут мне неизвестны!..»

Комментариев к записи Бунин Иван Алексеевич 22 (10) октября 1870 года – 8 ноября 1953 года нет

Ахматова Анна 11 июня 1889 год — 5 марта 1966 года 06/03/2017

Ахматова Анна 11 июня 1889 год - 5 марта 1966 года
Ахматова Анна 11 июня 1889 год - 5 марта 1966 года

Ахматова Анна
11 июня 1889 год — 5 марта 1966 года

Анна Андреевна Ахматова (1889—1966) не любила рассказывать о своей личной жизни, о ее романах нам известно со слов друзей, близких, знакомых. Часто поэтесса сама в стихах раскрывала тайны своих чувств к любимым мужчинам. И лишь одна история, которая случилась с ней в молодости, когда поэтессе едва исполнилось двадцать лет, породила немало загадок, разгадать которые до конца не удается до сих пор. Ахматова тщательно скрывала историю этой любви и лишь в конце жизни слегка приоткрыла завесу над ее теплым чувством к итальянскому художнику Амедео Модильяни (1884—1920). Итальянский еврей по происхождению, Модильяни переехал в Париж в 1906 году, чтобы брать уроки художественного мастерства у именитых французских живописцев и заявить о себе, как о молодом, талантливом художнике. Модильяни был неизвестен и очень беден, а лицо его излучало такую поразительную беззаботность и спокойствие, что Ахматовой он показался человеком из странного, непонятного ей, непознаваемо иного мира. Изящный, аристократичный, чувствительный, Амедео отличался особой экстравагантностью, которая сразу бросилась в глаза русской девушке. Она вспоминала, что в первую их встречу Модильяни был одет в желтые вельветовые брюки и яркую, такого же цвета, куртку. Виду него был нелепый, однако художник так изящно мог преподать себя, что казался элегантным красавцем, словно одетым в самые дорогие наряды по последней парижской моде. В тот год Модильяни едва исполнилось двадцать шесть лет, Анне Андреевне, напомним, двадцать. За месяц до этой встречи, весной 1910 года, она обручилась с поэтом Николаем Гумилевым, и влюбленные отправились в Париж. Модильяни встретил Ахматову в самом центре французской столицы. Говорили, что поэтесса была так красива, что на улицах все заглядывались на нее, а незнакомые мужчины без стеснения вслух восхища лись ee очарованием. «Я была просто чужая, — вспоминала Анна Андреевна, — вероятно, не очень понятная… женщина, иностранка». Художник осторожно попросил у Ахматовой разрешение написать ее портрет. Она согласилась. Так началась история страстной, но нeдолгой любви.
После возвращения в Петербург Ахматова продолжала писать стихи и поступила на историко-литературные курсы, а ее супруг, Николай Гумилев, с нетерпением дождавшись осени, уехал в начале сентября в Африку, пообещан вернуться только к следующей весне.
Молодой жене, которую все
чаше называли «соломенной вдовой», было очень ОДИНОКО. И будто бы читая ее мысли, парижский красавец вдруг прислал пылкое письмо, в котором признался, что не может забыть ее и мечтает о новой встрече. Письма стали частыми, и в каждом из них Модильяни признавался в любви.
Однако от друзей, побывавших в Париже, Ахматова знала, что Дело, как называли близкие Модильяни, пристрастился к вину и наркотикам. Художника угнетали нищета и безнадежность. А русская девушка, которая так стремительно влетела в его жизнь, оставалась далеко в чужой, непонятной стране.
В марте 1911 года Гумилев вернулся из Африки. И почти сразу у супругов произошла крупная ссора. Обиженная Ахматова, вспомнив о парижском поклоннике, внезапно уехала во Францию, где провела долгих три месяца.
Амедео увидела она совершенно иным. Худой, бледный, осунувшийся от пьянства и бессонных ночей в кругу своих любимых натурщиц, Дедо резко постарел сразу на много лет. Он отрастил бороду и казался теперь почти стариком. Однако для Ахматовой ее страстный итальянец оставался самым красивым на свете. Он, как и раньше, обжигал ее таинственным, пронзительным взглядом.
Модильяни подарил Анне Андреевне незабываемые дни, которые остались с ней на всю жизнь. Спустя много лет она рассказывала, что художник был так беден, что не мог ее никуда пригласить и водил по городу. Им приходилось сидеть в любимом Люксембургском саду на скамейке, а не на удобных стульях, за которые пришлось бы платить. Они гуляли по ночному Парижу, по старинным, темным улочкам, а однажды даже заблудились и пришли в мастерскую художника лишь под утро.
В крохотной, заставленной холстами комнатке Ахматова позировала художнику. В тот сезон Модильяни нарисовал на бумаге, по словам поэтессы, более десяти ее портретов, которые сгорели потом во время пожара. Однако до сих пор некоторые искусствоведы считают, что Ахматова скрыла их, будто бы не желая показать миру. Возможно, Анна Андреевна боялась, что портреты могли сказать всю правду об их отношениях…
Много лет спустя, среди рисунков художника нашли два портрета с обнаженной женщины и обнаружили явное сходство модели со знаменитой русской поэтессой. Эти рисунки стали подтверждением любви Модильяни и Ахматовой. Они могли бы быть вместе, однако судьба разлучила их навсегда. Но в тот год влюбленные не думали о вечной разлуке. Они были вместе. Он — одинокий и бедный итальянский художник, она — замужняя русская женщина.
Днем Модильяни водил Анну Андреевну по музеям, особенно часто они заходили в египетский подвал Лувра. Амедео был убежден, что лишь египетское искусство может считаться достойнейшим. Художник отвергал прочие направления в живописи. Русскую подругу он изображал в нарядах египетских цариц и танцовщиц.
Когда же наступала ночь, влюбленные выходили из мастерской и гуляли под открытым небом. По воспоминаниям Ахматовой, в те дни шли обильные дожди, и заботливый Дедо, прихватив на случай дождя огромный черный зонт, раскрывал его над Анной, словно пряча ее от всех житейских забот. В такие минуты для Ахматовой существовал лишь он — ее странный друг, казавшийся малым ребенком, нелепый романтик, воспевающий неземные миры.
Ахматова вспоминала, что никогда не видела Амедео пьяным. Лишь однажды, накурившись гашиша, он лежал и в растерянности держал ее руку, повторяя: «Sois bonne, sois douce». «Но ни доброй, ни нежной, — добавляла поэтесса, — я с ним не была».
Когда Ахматова, покидая Париж, прощалась с художником, тот отдал ей свертки рисунков, как всегда подписанных коротким слорез два года, не желая больше терпеть пьяные дебоши Амедео, Беатрис ушла от него.
Спустя год художник увлекся двадцатилетней девицей Жанной Эбютерн. Они стали жить вместе, и осенью 1918 года Жанна родила Модильяни дочь. Художник был счастлив, наконец-то он обрел семью и долгожданный покой. Однако силы его таяли с каждым днем. В конце 1919 года Модильяни сильно простудился и спустя месяц умер. Обезумевшая от горя супруга, уже восемь месяцев носившая под сердцем второго ребенка, не смогла пережить смерть любимого. Она выбросилась из окна на следующий же день, поскольку хотела уйти из жизни вместе с Амедео.
Анна Ахматова узнала о смерти Модильяни случайно, когда в один из январских вечеров 1920 года открыла старый европейский журнал по искусству и увидела маленький некролог, где сообщалось о невозвратимой потере для живописи — скончался хороший художник.
Дочь Амедео Модильяни, став взрослой, написала книгу о своем отце, в котором описала его жизнь и десятки романов с самыми разными женщинами. Она упомянула всех — и тех, к кому ее отец испытывал сильные чувства, и тех, связь с которыми была непродолжительной. И только об Ахматовой в этой книге не сказано ни слова.
Возможно, итальянский художник, так же как и поэтесса, не желал разглашать их взаимную, казавшуюся необыкновенной любовь.
Тяжела ты, любовная память!
Мне в дыму твоем петь и гореть,
А другим — это только пламя,
Чтоб остывшую душу греть.
А. АХМАТОВА
В 1922 году мир признал Модильяни великим художником. В наши дни его картины продаются на аукционах за пятнадцать и более миллионов долларов. В начале 1960-х годов, после трехдневного посещения Парижа (спустя более чем пятьдесят лет) Ахматова все-таки решилась написать воспоминания о встрече с итальянским художником и их непродолжительном, но очень ярком романе. Тогда она призналась: «Все, что происходило, было для нас обоих предысторией нашей жизни: его — очень короткой, моей — очень длинной». Анна Андреевна Ахматова больше не отрицала своей любви к итальянскому красавцу Амедео Модильяни.
Поэтесса умерла 5 марта 1966 года под Москвой, в Домодедово. Похоронили ее в Комарове, близ Петербурга.
В начале 1990-х годов в Италии состоялась выставка работ итальянского художника. Среди ста картин посетители увидели двенадцать изображений красивой, молодой, черноволосой девушки. Это были портреты великой русской поэтессы Анны Андреевны Ахматовой.

Комментариев к записи Ахматова Анна 11 июня 1889 год — 5 марта 1966 года нет

Анненский Иннокентий Федорович 20 (1 сентября) августа 1856 года – 30 (13 декабря) ноября 1909 года 05/03/2017

Анненский Иннокентий Федорович 20 (1 сентября) августа 1856 года – 30 (13 декабря) ноября 1909 года
Анненский Иннокентий Федорович 20 (1 сентября) августа 1856 года – 30 (13 декабря) ноября 1909 года

Анненский Иннокентий Федорович
20 (1 сентября) августа 1856 года – 30 (13 декабря) ноября 1909 года

АННЕНСКИЙ Иннокентий Федорович — поэт. Родился в состоятельной чиновничьей семье. Рос в Петербурге, в среде, где соединялись элементы бюрократические и помещичьи. По окончании [1879] историко-филологического факультета Петербургского университета служил преподавателем древних языков и русской словесности, впоследствии директором гимназии в Киеве, Петербурге, Царском селе. Читал лекции по древнегреческой литературе на Высших женских курсах. В печати выступил с начала 80-х гг. научными рецензиями, критическими статьями и статьями по педагогическим вопросам. С начала 90-х гг. занялся изучением греческих трагиков; выполнил в течение ряда лет огромную работу по переводу на русский язык и комментированию всего театра Еврипида. Одновременно написал несколько оригинальных трагедий на эврипидовские сюжеты и «вакхическую драму» «Фамира Кифарэд» (шла в сезон 1916/17 на сцене Камерного театра). Более всего значителен Анненский как поэт. Стихи начал писать с детства, но напечатал их впервые в 1904. «Интеллигентным бытием» своим Анненский, по его собственным словам, был всецело обязан влиянию старшего брата, известного публициста-народника, Н. Ф. Анненского, и его жены, сестры революционера Ткачева. Однако лирика Анненского, за двумя-тремя исключениями, совершенно лишена общественных и гражданских мотивов. В своей поэзии Анненский, как он сам говорит, стремился выразить «городскую, отчасти каменную, музейную душу», которую «пытали Достоевским», «больную и чуткую душу наших дней». Мир «больной души» — основная стихия творчества Анненского. По справедливым указаниям критики, «ничто не удавалось в стихах Анненского так ярко, так убедительно, как описание кошмаров и бессонниц»; «для выражения мучительного упадка духа он находил тысячи оттенков. Он всячески изназвал изгибы своей неврастении». Безысходная тоска жизни и ужас перед «освобождающей» смертью, одновременное «желание уничтожиться и боязнь умереть», неприятие действительности, стремление бежать от нее в «сладостный гашиш» бреда, в «запой» труда, в «отравы» стихов и вместе с тем «загадочная» привязанность к «будням», к повседневности, к «безнадежной разоренности своего пошлого мира» — таково сложное и противоречивое «мировосприятие и миропонимание», которое стремится «внушить» Анненский своими стихами. Приближаясь этим «мировосприятием» из всех своих современников более всего к Федору Сологубу, формами стиха Анненский наиболее близок молодому Брюсову периода «русских символистов». Однако преувеличенное «декадентство» первых стихов Брюсова, в котором было много нарочитого, придуманного со специальной целью обратить на себя внимание, «эпатировать» читателя, у не печатавшего свои стихи Анненского носит глубоко органический характер. Брюсов скоро отошел от своих ранних ученических опытов. Анненский оставался верен «декадентству» в течение всей жизни, «застыл в своем модернизме на определенной точке начала 90-х гг.», но зато и довел его до совершенного художественного выражения. Стиль Анненского ярко импрессионистичен, отличаясь зачастую изысканностью, стоящей на грани вычурности, пышной риторики decadence`а. Как и у молодого Брюсова, поэтическими учителями Анненского были французские поэты второй половины XIX в. — парнасцы и «проклятые»: Бодлер, Верлен, Маллармэ. От парнасцев Анненский унаследовал их культ поэтической формы, любовь к слову как таковому; Верлену следовал в его стремлении к музыкальности, к превращению поэзии в «мелодический дождь символов»; вслед за Бодлером причудливо переплетал в своем словаре «высокие», «поэтические» речения с научными терминами, с обыкновенными, подчеркнуто «будничными» словами, заимствованными из просторечья; наконец следом за Маллармэ — на сознательном затемнении смысла строил главный эффект своих стихов-ребусов. От «бесстрастных» французских парнасцев Анненского отличает особая пронзительная нотка жалости, звучащая сквозь всю его поэзию. Жалость эта направлена не на социальные страдания человечества, даже не на человека вообще, а на природу, на неодушевленный мир страдающих и томящихся, «злыми обидами» обиженных вещей (часы, кукла, шарманка и пр. и пр.), образами которых поэт маскирует свою собственную боль и муку. И чем меньше, незначительнее, ничтожнее «страдающая» вещь, тем более надрывную, щемящую жалость к себе она в нем вызывает. Своеобразная литературная судьба Анненского напоминает судьбу Тютчева. Как и последний, Анненский — типичный «поэт для поэтов». Свою единственную прижизненную книгу стихов он выпустил под характерным псевдонимом «Никто». И действительно в течение почти всей своей жизни Анненский оставался в литературе «никем». Лишь незадолго до смерти его поэзия приобретает известность в кружке петербургских поэтов, группировавшихся вокруг журнала «Аполлон». Кончина Анненского была отмечена рядом статей и некрологов, но вслед за тем его имя снова надолго исчезает с печатных столбцов. Только в недавнее время была сделана попытка воскресить стихи Анненского: в 1923 была издана новая книжка его посмертных стихов, переизданы два прежних сборника. Однако творчество Анненского, эта поэзия скуки, страха и отравы, «злых обид» и великой жалости к малым вещам, один из самых больных цветков умирающей буржуазно-дворянской культуры — естественно остается чуждым всем здоровым тенденциям современности.
Литературное влияние Анненского на возникшие вслед за символизмом течения русской поэзии (акмеизм, футуризм) очень велико. Стихотворение Анненского «Колокольчики» по праву может быть названо первым по времени написания русским футуристическим стихотворением. Из современных поэтов влияние Анненского сильно сказывается на Пастернаке и его школе, и многих других. В своих литературно-критических статьях, частично собранных в двух «Книгах отражений», Анненский дает блестящие образцы русской импрессионистической критики, стремясь к истолкованию художественного произведения путем сознательного продолжения в себе творчества автора. Следует отметить, что уже в своих критико-педагогических статьях 80-х годов Анненский задолго до формалистов призывал к постановке в школе систематического изучения формы художественных произведений.

Комментариев к записи Анненский Иннокентий Федорович 20 (1 сентября) августа 1856 года – 30 (13 декабря) ноября 1909 года нет

Биография Корнея Чуковского 04/03/2017

Биография Корнея Чуковского
Биография Корнея Чуковского

Биография Корнея Чуковского

Корней Иванович Чуковский (Николай Васильевич Корнейчуков) (1882 – 1969) – писатель, поэт, переводчик, критик.

Родился Николай 31 марта 1882 года в Санкт-Петербурге. Под псевдонимом Корней Чуковский в своей биографии писатель работал с начала литературной деятельности. Позже добавил ненастоящее отчество Иванович. В 1901 году Чуковский начал заниматься журналистикой, а спустя два года стал лондонским корреспондентом.

Вернулся на родину Чуковский в 1905. Под впечатлением от революционных событий стал публиковать журнал «Сигнал». Но всего четыре выпуска сатирического издания увидели свет – вскоре Чуковского арестовали. Благодаря адвокату Грузенбергу оправдали.

Десять лет, начиная с 1906 года, Чуковский в своей биографии прожил в поселке Куоккала. Там же завел дружбу с Репиным, Маяковским. Корней Чуковский постепенно становится все более известным и влиятельным. Критикует статьи, защищает футуристов.

В 1916 году отправляется в Англию. После революции талант критика все больше расцветает в Чуковском. Но постепенно, если рассматривать краткую биографию Корнея Чуковского, он отходит от этого рода деятельности. С 1917 по 1926 год работал над книгой о Некрасове, также писал о других выдающихся литературных деятелях.

Должное внимание в своей биографии Корней Иванович Чуковский уделял детским произведениям.

Его первая сказка вышла в 1916. За ней последовали «Мойдодыр», «Тараканище». Также Чуковский занимался переводами, пересказал Библию для детей.

Скончался писатель 28 октября 1969 года от гепатита.

Комментариев к записи Биография Корнея Чуковского нет