Рубрика: 1967 год

Кёлер Вольфганг

Кёлер Вольфганг

Кёлер Вольфганг

Кёлер Вольфганг

Кёлер Вольфганг

Кёлер Вольфганг

(21.01.1887—06.11.1967)

Две наиболее известные работы, посвященные Вольфгангу Кёлеру1 — немецкому психологу, сумевшему также побывать ни много ни мало президентом Американской психологической ассоциации, — почти не касаются, как это ни странно, его психологических идей.

Книга, написанная Дональдом Леем и вышедшая в 1990 г., называется «Шпионская история» и повествует о разведывательной деятельности Кёлера в годы Первой мировой войны.

А публицистическая статья, появившаяся в 1978 г. в журнале «Американский психолог», называется «В одиночку против нацистов» и рассказывает о самоотверженном противостоянии ученого фашистскому мракобесию.

Причем если второй сюжет бесспорно достоверен, то первый вызывает много сомнений — тем более что сам ученый всегда уклонялся от его обсуждения.

Кёлер вообще чурался публичности, избегал самопрезентаций и интервью. Лишь незадолго до своей смерти, в 1967 году, он согласился дать пространное интервью, дабы прояснить некоторые вопросы гештальт-теории, научной общественностью, по его мнению, недопонятые. (Небезынтересно, что интервьюер, явившийся в гости к Кёлеру в его дом в Нью-Гемпшире, застал 80-летнего ученого колющим дрова для камина.)

На материале этого интервью (разумеется, с привлечением и некоторых иных источников) и написан очерк об одной из крупнейших фигур мировой психологии ХХ века.

ПРИЧУДЛИВОЕ ПЕРЕПЛЕТЕНИЕ

Вольфганг Кёлер родился 21 января 1887 г. в Ревеле (ныне — Таллин). Его отец был учителем в частной школе, которую содержала местная немецкая община. В семье царил культ образованности. Старший брат Вольфганга, Вильгельм, с которым его связывала тесная дружба, посвятил себя науке. Четверо сестер также получили неплохое образование — медицинское и педагогическое.

Когда Вольфгангу исполнилось пять лет, семья перебралась в фатерланд. Образование он получил в университетах Тюбингена, Бонна и Берлина.

В те годы немецкая система высшего образования выступала эталоном для всего мира. Студенческие вольности в ней сочетались с высочайшим уровнем преподавания и строгими экзаменационными требованиями. О немецких студентах той поры рассказывают: треть из них не выдерживала напряженной учебы и кончала нервным расстройством, другая треть бежала от академических строгостей в бесконечные пивные пирушки и кончала алкоголизмом, зато еще одна треть получала-таки блестящее образование и в итоге творила судьбы Европы.

Кёлер явно принадлежал к последней трети, хотя никогда особо не стремился стать творцом истории. Его привлекала наука.

В университетах Кёлер получил фундаментальную подготовку в области физики, химии, биологии. Глубокое впечатление на него произвел один из профессоров физики Берлинского университета — великий Макс Планк.

Из его лекций будущий психолог узнал о принципе энтропии и динамической саморегуляции физических систем — таких, как электролитические среды. Под влиянием Планка Кёлер пришел к убеждению, что физическими закономерностями в принципе объяснимы и биологические явления, понимание которых, в свою очередь, способствует и решению психологических проблем.

Даже по прошествии многих лет коллеги отмечали, что манера мыслить, присущая Кёлеру, характерна скорее для физика, чем для психолога. В ранних научных исследованиях Кёлера причудливо переплелись его интересы к физике (конкретно — к акустике), психологии, а также давнее увлечение музыкой — его первые опыты были посвящены изучению слухового восприятия. За эти исследования он и получил докторскую степень по психологии (1909).

НАЧАЛО

Научная карьера Кёлера началась во Франкфурте, где он намеревался продолжить свои исследования слухового восприятия и действительно опубликовал несколько статей на эту тему, ныне совершенно затерявшихся на фоне его последующих работ (ссылки на них в отечественной литературе можно найти лишь в классическом труде А.Н. Леонтьева «Проблемы развития психики»).

Во Франкфурте Кёлер познакомился с Куртом Коффкой, а чуть позже — с Максом Вертгеймером, намеревавшимся экспериментально проверить некоторые свои идеи, касавшиеся зрительного восприятия.

Кёлер и Коффка выступили испытуемыми в экспериментальном исследовании Вертгеймера по восприятию движения и затем участвовали в объяснении результатов экспериментов.

Принципы, положенные в основу этого объяснения, дали начало новому научному направлению — гештальт-психологии, а Вертгеймер, Кёлер и Коффка объективно стали его основателями.

В 1913 г. Кёлер получил приглашение от Прусской академии наук возглавить экспериментальную станцию по изучению антропоидов на Тенерифе.

Он поселился с семьей на этом острове Канарского архипелага, ныне так полюбившемся новорусским туристам. Здесь он в течение нескольких лет проводил исследование поведения шимпанзе, ставшее классическим и описанное во всех учебниках психологии (его самый талантливый подопечный — шимпанзе Султан — в истории науки знаменит не менее Анны О. или Маленького Ганса).

В ЦЕЛЯХ КОНСПИРАЦИИ

Мировая война задержала Кёлера на Канарах на целых семь лет. Однако этот неоднозначный эпизод его биографии дал повод заподозрить ученого в наличии у него интересов, мягко скажем, далеких от науки.

Впоследствии Кёлер утверждал, что война помешала ему вернуться на родину. Но почему-то она помешала лишь ему одному — все остальные немцы, ранее проживавшие на Тенерифе, благополучно вернулись домой.

С самого начала вызывала сомнения и сама идея организации экспериментальной станции именно на Канарах — вблизи стратегических морских путей. Как известно, человекообразные обезьяны на Канарах не водятся. Гораздо более логично было бы организовать исследование в Камеруне, бывшем тогда немецкой колонией, либо выписать обезьян в какой-либо крупный немецкий зоопарк. Зато в качестве прикрытия агентурной деятельности научная станция выступала очень неплохо.

В пользу этой версии свидетельствует и тот достоверно установленный факт, что на чердаке своего дома, куда был категорически запрещен доступ кому бы то ни было, Кёлер хранил мощный радиопередатчик, который всякий раз тщательно прятал, стоило ему заподозрить вероятность обыска.

В немецких и британских архивах сохранились доподлинные свидетельства того, что в годы войны германское командование регулярно получало с Тенерифе радиограммы о передвижениях союзнических судов. В целях конспирации имя агента в документах не упомянуто. Однако кандидатура для подозрений была фактически единственной…

Сам Кёлер впоследствии никогда не распространялся на эту тему, а в своем последнем интервью на прямой вопрос дал безупречно дипломатичный ответ: «Я могу сказать только одно — я был верным сыном своей родины, Германии, до тех пор, пока условия жизни в моей стране не стали непереносимыми; и я в равной степени хранил верность свой второй, приемной родине — Соединенным Штатам Америки — с 1935 года и до конца жизни».

ИНТЕЛЛЕКТ ОБЕЗЬЯН

Для истории науки не так уж важно, в какой роли выступал Кёлер на Тенерифе — секретного агента или застигнутого войной ученого. Сколь бы ни были ценны его разведданные (если таковые им действительно поставлялись), они не помогли Германии выиграть войну. А вот его опыты над шимпанзе, вне сомнения, обогатили психологическую науку.

Результатом работы этого периода явилось вышедшее в 1917 г. (в разгар войны!) «Исследование интеллекта человекоподобных обезьян» (именно под таким названием книга увидела свет в 1930 г. в переводе на русский язык, кстати — с предисловием Л.С. Выготского), в котором с позиций гештальт-психологии Кёлер интерпретировал процесс решения обезьянами ряда экспериментальных задач как разумное (интеллектуальное) поведение.

Несмотря на то что задачи были разнообразными, все они были построены таким образом, что возможность случайного решения путем «слепых проб и ошибок» исключалась: животное могло достичь желаемой цели, только если схватывало объективные отношения между элементами ситуации, существенными для успешного решения.

При проведении экспериментов использовались простейшие приспособления: клетки с редкими прутьями, препятствовавшими свободному выходу животных наружу, палки, с помощью которых можно было достать удаленные бананы, ящики, на которые могли забираться обезьяны.

ИНСАЙТ В КЛЕТКЕ

В одном из опытов за пределами клетки помещался банан, к которому была привязана веревка, протянутая к животному. В этих условиях обезьяна без колебаний тянула за веревку и доставала банан.

Кёлер сделал вывод, что для шимпанзе решение такой проблемы в целом оказалось несложным. Однако когда в направлении банана протягивалось несколько веревок, обезьяна не знала, за которую надо потянуть в первую очередь, чтобы получить желанное лакомство. Это указывало на то, что решение данной проблемы не могло быть ясно осознанным с самого начала.

В другом опыте банан помещался вне клетки на недоступном для обезьяны расстоянии. Если при этом палка находилась неподалеку от прутьев клетки прямо напротив банана, то оба предмета воспринимались как элементы одной ситуации, и шимпанзе с помощью палки легко доставали лакомство. Но если палка помещалась в дальнем конце клетки, то тогда оба предмета (банан и палка) с меньшей легкостью рассматривались как принадлежащие одной ситуации. В этом случае для решения проблемы требовалось реструктурирование перцептивного поля.

Еще в одном эксперименте банан также помещался за пределами клетки, а обезьяне давали две полые бамбуковые палки, каждая из которых по отдельности была слишком коротка, чтобы дотянуться до лакомства.

Чтобы добыть банан, требовалось насадить одну палку на другую. При этом для достижения цели животное должно было усмотреть новый вид взаимосвязи двух коротких палок.

Решение задачи объективно свидетельствовало о разумном поведении и принималось за его критерий. Вся операция, производимая животными, описывалась как имеющая характер целостного действия, подчиняющегося структуре поля задачи, в котором отдельное действие не есть ответ на изолированный стимул, но приобретает смысл только в соединении с другими — как часть целостной операции.

Само восприятие отношений происходит, по Кёлеру, внезапно, путем «инсайта».

ТАНГО И ГЕШТАЛЬТ

В 1924 г. вышло второе издание книги, которое было переведено, помимо русского, на английский и французский языки, что немало способствовало распространению в мировой психологии идей гештальтистов.

В 1920 г. Кёлер возвратился на родину и вступил в должность профессора в Геттингенском университете. В том же году вышла его книга «Физические гештальты в покое и стационарном состоянии», в которой он выступил с принципом психофизического изоморфизма.

Считается, что именно это исследование повлияло на последовавшее в 1922 г. приглашение из Берлинского университета на должность профессора кафедры философии и психологии и заведующего психологической лабораторией.

На этом посту Кёлер формально оставался до 1935 г. (хотя реально уехал из Германии еще в 1933-м). В Берлине он выступил одним из основных представителей берлинской школы гештальт-психологии и одним из редакторов журнала Psychologische Forschung — печатного органа гештальтистов.

Выпущенная им в 1929 г. книга «Гештальт-психология» (второе издание вышло в Америке в 1947 г.) считается наиболее полным и основательным изложением позиций этой школы.

Международному признанию позиций гештальт-психологии способствовали не только переводы работ Кёлера, но и его выступления перед разнообразными аудиториями за рубежом.

В 1925/26 учебном году он читал лекции в Гарвардском университете и университете Кларка (забавно, что здесь он не ограничивался аудиторным общением со студентами, но в неформальной обстановке учил их танцевать танго).

Он также выступил одним из основных докладчиков на IX Международном психологическом конгрессе, который проходил в Йельском университете в 1929 г. (на том же конгрессе одним из докладчиков выступал И.П. Павлов).

ПОСЛЕДНЕЕ ВЫСТУПЛЕНИЕ

В середине двадцатых у Кёлера возникли серьезные проблемы в личной жизни. Он развелся с женой и женился на студентке из Швеции (кстати, нередкий в истории науки случай, когда «кризис середины жизни» толкает женатого профессора в объятия молоденькой почитательницы).

По решению суда Кёлер был лишен контактов со своими четырьмя (!) детьми от первого брака. В результате переживаний у него возник сильный тремор рук, что становилось особенно заметно в минуты волнения. Чтобы оценить настроение шефа, сотрудники лаборатории каждое утро внимательно следили за подрагиванием его пальцев.

28 апреля 1933 г. в газете Deutsche Allgemeine Zeitung появилась острая статья Кёлера. На сей раз он выступил по вопросам, очень далеким от академической науки.

К тому времени в Германии при активной поддержке обывательских масс, а точнее — в результате их прямого демократического волеизъявления, была установлена фашистская диктатура.

Пора благодушных иллюзий, во все времена свойственных интеллигенции любого народа, в Германии закончилась. Воинствующий шовинизм и национальная нетерпимость расцвели пышным цветом.

По немецким университетам прокатилась волна национальных чисток (или, как сказали бы сегодня, зачисток). Профессора неарийского происхождения были отправлены в отставку. О следующем этапе национальной политики Великого рейха — лагерях уничтожения — пока можно было только догадываться, но уже сам факт национальных чисток не мог не настораживать.

Этот вопрос и затронул Кёлер в своей статье. Отмечая тот значительный вклад, который внесли в германскую науку и культуру деятели неарийского происхождения, он указывал, что политика национальной селекции не только бесчеловечна, но и недальновидна.

Время подтвердило его правоту. По крайней мере, что касается психологов, Германия сама себе нанесла чудовищный урон, от которого фактически не оправилась по сей день. Родина научной психологии на протяжении какой-то пары лет утратила свой приоритет, вытеснив в эмиграцию ведущих ученых, среди которых оказался и сам Кёлер.

Его статья уже не могла предотвратить надвигавшийся кошмар. Но сам факт ее публикации был знаменателен. Это было последнее легальное антинацистское выступление в немецкой печати, и психологи вправе гордиться, что его автором был их коллега.

НЕ ОСТАВЛЯЯ НАДЕЖДЫ

Кёлер отдавал себе отчет в возможных последствиях своего шага и сознательно готовился к аресту. Зная, что гестаповцы любят являться к своим жертвам среди ночи, он после публикации всю ночь не ложился спать и музицировал вместе с верными друзьями.

Ареста, однако, не последовало. (Еще один повод для подозрений — не прежние ли заслуги секретного агента сыграли тут свою роль?)

Но нелояльного профессора взяли на заметку. Возле аудиторий, где он вел занятия, замелькали фигуры штурмовиков, то и дело провоцировавших сотрудников Кёлера на стычки. Трижды дело доходило до массовых потасовок.

Легко понять, с каким воодушевлением ученый воспринял приглашение прочесть курс лекций в Соединенных Штатах. Он не оставлял надежды, что за время его отсутствия ситуация в стране нормализуется и он сможет спокойно вернуться к академическим занятиям.

Этим надеждам не суждено было сбыться. С родины приходили известия о том, что все его сотрудники изгнаны из университета и его собственное место занято более лояльным профессором. В то же время нацисты не упускали из поля зрения опального ученого — находясь в Америке, он получил из Германии официальное предложение подписать клятву личной верности Гитлеру.

Кёлер понял, что возвращаться ему некуда. Скрепя сердце он «выбрал свободу».

На родину он так и не вернулся, хотя в 60-е годы был провозглашен почетным жителем Берлина и избран почетным президентом Немецкого психологического общества.

Впрочем, ему не приходилось жаловаться на недостаток признания своих заслуг во всем мире. В разные годы он был удостоен звания почетного доктора в Пенсильванском, Чикагском, Фрейбургском, Мюнстерском, Тюбингенском, Упсальском университетах.

В Америке он стал членом Американской академии наук и искусств, Американского философского общества, Национальной академии наук. Американские психологи в знак признания его заслуг в 1957 г. от имени Американской психологической ассоциации вручили ему премию «За выдающийся вклад в науку», а в следующем году избрали его президентом ассоциации.

БУДЕМ ПОМНИТЬ

Однако американский период деятельности Кёлера по справедливости следует признать менее продуктивным, чем европейский.

Гештальт-психология хотя и вызывала определенный интерес в Новом Свете, но фактически там не прижилась. Выход в 1945 г. книги Вертгеймера «Продуктивное мышление» стал «прощальным залпом» этой научной школы.

Иммигранты гештальт-психологи были приняты доброжелательно, но на фоне господствовавшего в Америке бихевиоризма их голос звучал очень слабо.

Полемики с бихевиористами вновь прибывшие не выдерживали хотя бы в силу огромного численного преимущества хозяев. Порой полемика бывала довольно острой — рассказывают, что однажды дискуссия Кёлера с Кларком Халлом едва не закончилась рукопашной.

Единственный, кому удалось подняться в Америке, — Курт Левин, которого нередко относят к гештальтистам. Кёлер, однако, такой оценки не разделял и подчеркивал, что теория поля, предложенная Левином, — это самостоятельное научное направление, лишь отчасти опирающееся на идеи гештальт-теории. А использование понятия гештальта успешно прижившимся в Америке психоаналитиком Фрицем Перлзом Кёлер и вовсе считал профанацией идей гештальт-психологии и о самом создателе гештальт-терапии в своем последнем интервью отозвался крайне уничижительно.

Парадоксально, но именно благодаря Перлзу понятие гештальта по сей день широко используется в психологии, тогда как про Кёлера помнят немногие.

В самом деле, «горячий стул», «собака снизу» и «собака сверху» пробуждают у впечатлительных натур больше интереса, чем «прегнантные формы». Однако ж будем хотя бы помнить о том, что не Перлз теорию гештальта придумал.

В Америке Кёлер долгие годы проработал в Суотморском колледже, пока в 1958 г. в преклонном возрасте не вышел в отставку.

Он умер 6 ноября 1967 г. в своем доме в Нью-Гемпшире. В последние десятилетия его работы не переиздавались и лишь иногда фрагментарно публикуются в хрестоматиях по истории психологии.

Однако ни один серьезный учебник по психологии не обходится без упоминания его имени и его идей.

1 Достойно сожаления повсеместное стремление российских полиграфистов упростить свою работу за счет избавления от таких «малосущественных» деталей, как точки над буквой ё. В результате многие психологи, знакомившиеся с идеями Кёлера по современным учебникам, зовут его Келером, что, конечно же, неправильно – немецкую фамилию по-русски следует писать через ё и соответственно произносить.

Арам Арутюнян биография

Арам Арутюнян биография

Арам Арутюнян биография

Арам Арутюнян биография

Арам Арутюнян биография

Карьера: Деятель

Дата рождения: 20 июля 1967знак зодиака рак

Место рождения: Армения

Армянский государственный деятель.

Биография Арам Хачикович Арутюнян

Арам Хачикович Арутюнян (арм. Արամ Հարությունյան, 20 июля 1967 года, Егвард) — армянский государственный участник.

1987—1992 — Ереванский инженерно-строительный институт. Инженер­-строитель.

1984—1985 — рабочий на Наирийском дорожно-строительном участке.

1985—1987 — служил в советской армии.

1988—1992 — секретарь комитета ЛКСМ агрофирмы «Наири».

1992—1994 — занимался коммерческой деятельностью в РФ.

1994—1996 — управляющий госпредприятия «Арминком­обслуживание».

1996—1999 — управляющий госпредприятия «Армплодо­производство».

1999—2003 — был депутатом парламента. Член постоянной комиссии по социальным вопросам, здравоохранению и экологии. Беспартийный.

25 мая 2003 — ещё раз избран депутатом. Член постоянной комиссии по финансово-кредитным, бюджетным и экономическим вопросам. Член партии «Оринац Еркир».

2004—2007 — был министром градостроительства Армении.

С июня 2007 — министр охраны природы Армении.

[Вверх]
Брижитт Анжерер биография

Брижитт Анжерер биография

Брижитт Анжерер биография

Брижитт Анжерер биография

Брижитт Анжерер биография

Карьера: Музыкант

Дата рождения: 28 ноября 1967, знак зодиака стрелец

Место рождения: Франция

Пианистка Брижитт Анжерер — знаменитость, признанная на самых престижных концертных площадках мира, — открыла в себе русскую душу, когда в отрочестве впервые прочла романы Достоевского. Ей, женщине из безумного мира русского классика, суждено было испытать в наше время страсти века минувшего.

Биография Брижитт Анжерер

Источник информации: журнал «MARIE CLAIRE Россия», сентябрь-октябрь 1997.

Брижитт Анжерер была настоящим вундеркиндом: с трех лет села за рояль, начала концертировать в шесть, в десять лет уже играла в театре Champs-Elysees Двадцать третий концерт Моцарта, а в пятнадцать получила первую профессиональную премию. Она мечтала о России — русской музыке, консерватории, русском языке, читая романы Толстого и Достоевского. В 11 лет она прочла «Доктора Живаго»… Кто мог ведать тогда, что с домом Пастернака в Переделкино будут связаны прекраснейшие воспоминания ее юности?.. Что очаровательная 17-летняя француженка поступит в Московскую консерваторию в класс Станислава Нейгауза, проживет в России семидесятых девять лет, покинет страну позже смерти своего профессора — самого дорогого и важного человека в ее жизни. И вернется сюда только как собак нерезаных лет через.

В 1997 году Брижитт Анжерер приезжала на юбилейный концерт в честь 70-летия Станислава Нейгауза по приглашению Владимира Крайнева. Именно младой Крайнев, сверкающий победитель конкурса имени Чайковского 1974 года, убедил Брижитт, в первый раз приехавшую в Москву, показаться прекрасному музыканту, романтику, редкому артисту и удивительному педагогу Станиславу Нейгаузу. Причудливая граница судьбы привела Брижитт в стены нашей консерватории. Следуя ей, двадцать семь лет через она снова оказалась в московском аэропорту Шереметьево-2, тяжко и безутешно плачущей с первого шага на русской земле.

Она завсегда хотела возвратиться, осознавая, как нелегко будет ещё раз переступить порог консерватории. Мучительно и больно ворочаться туда, где остались радостные студенческие годы, где сохранились друзья, которые счастливы тебя углядеть снова, и где ни в жизнь больше не появится джентльмен, которого обожали и его студенты, и консерваторская публика…

— Я ни при каких обстоятельствах не встречала такого человека, как Нейгауз, от всего сердца и страстно любящего музыку и равнодушного к себе, карьере, престижу. Такого благородства также ни при каких обстоятельствах не встречала. Поразительно, как скромно, более того бедно он жил — величайший музыкант своего времени, виртуоз, художник. Я испытала колоссальный боязнь, когда впервой играла для этого легендарного человека. Помню, с какой страстью он говорил о музыке, не замечая времени, часами работая с учениками над одной-единственной страницей. Мы ужасно боялись его гнева, но его влюбленность к преподаванию была безграничной, Нейгауз не жалел ни энергии, ни времени, — рассказывает Брижитт Анжерер, красивая и яркая француженка, нервически крутя пальцами пианистки зажженную сигарету. У нее нерадостный, негусто растерянный воззрение, безграничная нежность в интонациях, крайне красивые длинные волосы (наследство от итальянских предков). Переполняющая ее влюбленность к стране, к своим воспоминаниям и их героям до того безбрежна, что признание Брижитт Анжерер: «Я хотела чмокать русскую землю прямо там, в аэропорту» — звучит совершенно конечно и от всего сердца.

Когда пианист Евгений Малинин, член жюри Международного конкурса Маргариты Лонг, предложил 16-летней француженке, закончившей к тому времени Парижскую консерваторию и поступившей в аспирантуру, поехать на стажировку в Москву, это совпало с ее давней детской мечтой. И аспирантура в Париже была оставлена без сожаления.

Конечно, родители Брижитт, уже известной к тому времени пианистки, были испуганы. Дочь уезжала из дома, да ещё в Россию. Они с трудом согласились выпустить Брижитт на год с условием, что там на нее не будут «идеологически воздействовать». Родители доверчиво полагали, что довольно оградить дочка от корявой пропаганды, и она вернется к ним этакий же, как уезжала.

Но фатум начинающей пианистки, приехавшей в 1979 году на конкурс имени Чайковского, сложилась фантастично. Ее выступление было замечено. И, хотя она не заняла призового места, о Брижитт заговорили. Владимир Крайнев, «соблазнивший» француженку возможностью угодить в класс к легендарному музыканту Станиславу Нейгаузу, атаковал профессора, уже закончившего к тому времени комплект студентов. После ее «показа» мэтр и кумир музыкантов многих поколений Станислав Нейгауз согласился.

Так Брижитт Анжерер стала стажироваться в России, о которой в Париже рассказывали всякие ужасы. Она прожила в этом месте не год, как было обещано родителям и друзьям, а девять лет. Сначала Министерство культуры Франции ликующе платило ей стипендию и обеспечивало визы. Но с каждым годом энтузиазм и финансовая помощь сокращались, покуда не истаяли отнюдь. Государство не рассчитывало, что стажировка так растянется. Родители безумно нервничали…

Она же была так влюблена в страну и в своего профессора, что и помыслить не могла об отъезде. Даже хотела принять советское гражданство, чтобы беспрепятственно существовать в России. Прошло девять лет, из которых последние четыре года она только и делала, что оформляла трехмесячные (самый-самый длительный по тем временам срок) визы по приглашениям влиятельных русских друзей, Брижитт отказывалась от концертов во Франции, но систематично играла в России. В те годы — счастливые и трудные — раскрылся ее могучий темперамент и сформировался манера искрометного и страстного музицирования.

Друзья в посольстве продолжали переоформлять ей визы, подруга жизни Евгения Евтушенко невпроворот раз помогала с вызовами. Родители не знали, что размышлять. Продвижение отца по службе (он работал в системе управления крупнейшего атомного центра) прекратилось. Он не был в России ни разу. Мать, напротив, бывала зачастую, общаясь с многочисленными друзьями дочери по-русски.

Брижитт жила в общежитии и была счастлива: она училась у лучших представителей лучшей в мире исполнительской школы.

Бедность и влюбленность сопровождали всю ее московскую эпопею. Денег на билеты (чтобы слетать во Францию и оформить визу) катастрофически не хватало. Она всю дорогу знала, что ее поддержит матушка. Но семейство помогала в основном сочувствием. Наверное, для брата, доктора экономики, и сестры, будущего филолога, это недомогание Россией продолжительно оставалось непонятным. Однако семейство согласилась с ее правом выбора. А Брижитт по просьбе младшей сестры привезла ей из Москвы собаку-дворняжку, подобранную на улице, нелегально жившую в консерваторском общежитии и нелегально вывезенную во Францию (ее усыпили и «упаковали» в багаж).

Брижитт жила Россией. Она полюбила Переделкино, Старый Арбат, консерваторию на улице Герцена. В Переделкино, на даче Пастернака, где жил Станислав Нейгауз (вторая благоверная великого поэта была матерью великого музыканта), студенты проводили бесконечные веселые вечера. На втором этаже, где располагался музей Бориса Пастернака, ничего не разрешалось трогать, зато основополагающий этаж и садик кругом дома были в их полном распоряжении. И вот Брижитт, в одиннадцатилетнем возрасте читавшая в Париже переводного «Доктора Живаго», вошла в тот самый обиталище. Не туристкой-экскурсанткой, а гостьей — дорогой, желанной, милой.

Нейгауз любил, когда студенты развлекались, ужинали, играли на даче в Переделкино. Причем музицирование было ни капли не главным способом их времяпрепровождения. Первое местоположение занимала китайская развлекуха «ма-джонг», опосля — шахматы и безобидный «дурачок». Им нравилось разыгрывать шарады и увлеченно собирать буриме (Брижитт было в особенности нелегко складывать русские стихи). Ее поражала широта культурных пристрастий Нейгауза — архитектура, музыка, поэзия. Он был непревзойденным исполнителем Шопена, Шумана, Брамса.

— Он играл со мной симфонии Чайковского в четыре руки, и мне открылся мир Чайковского.

Благодаря Нейгаузу Брижитт познакомилась не только с русской музыкой, но и с интеллигенцией тех лет. Нейгауз зачастую приглашал участвовать в концертах утонченную и прелестную Беллу Ахмадулину: он играл Шопена, она читала вирши. Они общались с семьей Евгения Евтушенко. Бывали в Москве у Владимира Высоцкого и Марины Влади… Об этом времени Брижитт вспоминает с дрожью в голосе:

— Я была влюблена в русских людей — таких благородных и добрых, раскрывавшихся мне с лучшей стороны. Русская черта — огромная щедрость. Русские не жалеют времени на общение, ни в жизнь не торопятся, говоря, что у них только 30 мин. Когда я попадаю в их круг, чувствую себя в центре мира.

Она забыла в Москве, что такое регламентированность западной жизни. Забыла, что такое жестокая конкуренция в Парижской консерватории. Конечно, в Москве существовало соревнование педагогов и студентов, но она не чувствовала его, потому как что битва творческих индивидуальностей не носила такого жесткого характера. Теперешняя консерватория с ее дипломатическими играми и светскими интригами, поди, несть числа изумила бы француженку.

— В те годы было фортуна существовать музыкой, — признается в своем неистребимом романтизме Брижитт. — Когда на гастроли приезжали западные музыканты, потом концертов мы ночами спорили в общежитии. Сколько часов мы потратили на обсуждение интерпретаций классики Клиберном или Поллини…

Брижитт уехала из России разом позже похорон Станислава Нейгауза. «Мир сломался в тот самый момент». Сначала она думала, что ни при каких обстоятельствах больше не прикоснется к роялю. Музыка причиняла боль, но — спасала.

Брижитт всецело отдалась своей исполнительской деятельности. Ее изысканный и сокрушительный темперамент отразил страдания, выпавшие на долю беспечной любимицы Московской консерватории, чуть-чуть перешагнувшей предел 25-летия. В 1982 году Герберт фон Караян пригласил ее сотрудничать с оркестром Берлинской филармонии, Даниэль Баренбойм — с оркестром Парижа, Зубин Мета — с оркестром Нью-йоркской филармонии. Самые престижные оркестры и дирижеры мира принимали ее как солистку. С ней выступали выдающиеся дирижеры: Кирилл Кондрашин, Мстислав Ростропович, Дмитрий Китаенко, Юрий Темирканов, Ошеломляющий фарт неизменно сопутствует всем ее концертам. Анжерер играет и записывает с крупнейшими фирмами ноктюрны Шопена и «Карнавал» Шумана, сонаты Бетховена и произведения Рахманинова в память о своем учителе.

До сих пор Брижитт сверяет свою бытие по Нейгаузу: как бы он отреагировал на то или иное ее заключение, как бы оценил осуществление ею нового произведения.

— Я не хочу работать ничего, в чем бы пришлось стыдиться перед ним. Мне кажется, он все время смотрит на меня. Я верю, что он живет в прочий жизни. Живет с теми прекрасными духами, которым он равен.

Сейчас Брижитт Анжерер за сорок. Она непочатый край работает, дает по 70 концертов в год, преподает в Парижской консерватории, хоть отбавляй путешествует, растит двоих детей. Двенадцатилетняя Леонора одарена литературно и пишет вирши с пяти лет. Отец Леоноры — литератор Ян Кефелек, лауреат престижной Гонкуровской премии. Несколько лет вспять они с Брижитт развелись, и это было ещё одно опробование, посланное ей жизнью. Трехлетний наследник Гарольд, названный в честь фантазии Берлиоза для альта с оркестром «Гарольд в Италии» и в честь героя поэмы Байрона, нетрудно узнает всякий инструмент в оркестре, обожает музыку Дебюсси, «Картинки с выставки» Мусоргского и сказку Прокофьева «Петя и волк».

— Дети и музыка — то, что наполняет мою существование, — говорит Брижитт.

Она покуда не знает, будет ли вновь ворочаться в Россию. Это заключение дается с огромным трудом. В 1987 году совместно с мужем и французским телевидением приезжала в Москву на два дня. Побывала на могиле Нейгауза, не спала всю темное время суток — ужасно боялась своих воспоминаний. Ее личность, определенно, околдована Россией: она думает по-русски, разговаривает в одиночестве сама с собой — по-русски.

Брижитт не знает, существует ли вечная влюбленность, во всяком случае, она не верит в влюбленность между мужчиной и женщиной:

— Повседневность, быт убивают ощущение. Любовь — это полная гармония между людьми. Любовь может быть материализована в дружбе, в любви к матери, детям, своему профессору.

Через всю бытие Брижитт пронесла влюбленность к русской литературе, в особенности к романам Достоевского. Она, истина, считает, что мир спасет доброта, а не краса.

Брижитт Анжерер — героиня романа Достоевского, невзначай занесенная судьбой в наше время.

— Настоящим женщинам присущи благородство и жертвенность. Они готовы на все для детей, мужчины, идеи. Мужчинам же этого все больше недостает.

На вопросительный мотив, не жалеет ли она о тех жертвах, которые пришлось доставить ей самой, Брижитт Анжерер отвечает: «Ни минуты. Главное в жизни — мочь возвращать, внимать, сопереживать».

[Вверх]